Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 52)

Но еще до того, как случилось все это, – до «Блумера», до того, как Фейт Фрэнк стала Фейт Фрэнк, в первую же ночь, после того вечера, где было множество женщин, каждая со своим голосом, взбудораженная Фейт вернулась в свою квартирку в Виллидж. Энни Сильвестри, все эти годы делившая с ней жилье, накручивала волосы на банки из-под апельсинового сока и собиралась ложиться спать, но Фейт была слишком возбуждена, ей не терпелось обсудить события этого вечера.

– Я им рассказала про твой аборт, – доложила она.

Энни обернулась.

– Что? Что ты сделала?

– Ну, понятное дело, не называя имен и не сообщая, о ком речь. Рассказала, потому что было нужно для дела. Для нашего дела. Очень важного.

– Господи, Фейт, да в гробу я видела все ваши дела, – отозвалась Энни.

– Я понимаю, но есть и другие женщины, которым пришлось пережить то же самое. Мы должны об этом говорить.

– «Мы»?

– Да. Женщины уже говорят. И я хочу им помочь. Желающих защищать гражданские права и выступать против войны хоть отбавляй. И это длится уже много лет. Мы должны так же активно выступить в защиту легальных абортов. Почему ты не хочешь в этом участвовать, чтобы другим не пришлось пережить то же, что и тебе? Я не понимаю.

– В этом и состоит разница между нами, – сказала Энни. – Мне слишком многое пришлось пережить, нет у меня теперь желания это осмыслять и обсуждать. Фейт, это случилось со мной, не с тобой. Случилось со мной, было совершенно ужасно, и я долго старалась выбросить из памяти ту ночь, когда истекала кровью, а меня обзывали мразью. Ты говоришь: нам нужна реформа абортов, ты хочешь в этом участвовать – молодец, но я больше не хочу говорить о той ночи, и я не шучу. Так что, если ты намерена и дальше быть моей соседкой и жить в одной квартире, установим это раз и навсегда.

Они прожили вместе еще несколько месяцев, хотя отношения их изменились. Они не обсуждали эту перемену, ели вместе, когда оказывались дома одновременно, – часто это был недолгий ужин перед телевизором – однако в разговорах их появились новые границы. Фейт занималась почти исключительно политикой, а Энни, которая начала встречаться со студентом-юристом, читала, не афишируя этого, все его учебники: поначалу чтобы было о чем поговорить, потом потому что ей и самой стало интересно. Выяснилось, что у нее врожденная способность к прочтению и толкованию юридических документов.

Энни вышла замуж за этого студента, он получил работу преподавателя в Пурдью. «Уезжаем на Средний Запад, представляешь?» – сказала Энни. Поначалу они изредка обменивались открытками, потом – молчание, и Фейт очень долго ничего про Энни не слышала. Фейт продолжала ходить на антивоенные демонстрации, но все больше погружалась в вопрос о реформе системы абортов, посещала небольшие собрания, где были только женщины и каждой давали высказаться, но не всем одновременно. Фейт вместе с другими неслась на крыльях нежного, но сильного ветра и все время пыталась понять: это происходит только в ее восприятии или на самом деле. В любом случае, она стремительно двигалась вперед.

В первые месяцы существования «Блумера», когда они более или менее собрали рекламу в несколько небольших и скромных номеров, а в прессе начали довольно активно про них писать, Фейт с еще двумя сотрудницами отправилась искать рекламодателей в следующие номера.

– Если не найдем еще желающих дать рекламу, потонем – и глазом моргнуть не успеем, – предупредила Ширли. – Мы пока игроки слабенькие. Нужно прорываться наверх.

Однажды утром – шло лето 1973 года – по ходу деловой встречи в «Набиско» Фейт, Ширли Пеппер и Эвелин Пэнгборн сидели в переговорной с тремя мужчинами, убеждали их разместить у них рекламу, вели обычную игру. Процесс шел, как всегда, не особенно бодро, потому что непросто было объяснить крупной корпорации, зачем им размещать рекламу во второсортном журнальчике для женщин, отстаивающих свои права, тем более что журнальчик, скорее всего, скоро закроется и превратится в забавную сноску к историческому описанию этой бурной эпохи.

Представители «Набиско» сказали, что «осмыслят» и «подумают». Потом один из них встал и произнес:

– Дамы, благодарю вас, мы рассмотрим ваше предложение и примем решение.

Они вели себя вежливее некоторых – строго говоря, вежливее очень многих.

Когда они выходили из переговорной, один из мужчин взглянул на Фейт и произнес:

– Погодите. А я вас знаю.

– Простите?

Он отвел ее в сторону, она взглянула на него: по ходу разговора он сидел в уголке, удобно устроившись на стуле, – бизнесмен немного за тридцать, худощавый, опрятный, с бачками, темноволосый, внешне привлекательный. Что-то в нем показалось ей смутно знакомым, но она так и не поняла, кто это.

– Мы ведь с вами встречались, довольно давно, – сказал он негромко. – В Лас-Вегасе? В «Сване»?

Она изумленно уставилась на него, а потом вспомнила. Тот мужчина, который как-то вечером пришел в казино со спутницей, который флиртовал с Фейт, сказал ей, что торгует этими… печеньями и крекерами, он так сказал.

– Как так может быть, что вы меня вспомнили? – удивилась Фейт. – Ведь прошло сколько – семь-восемь лет? С ума сойти, вы помните.

– У меня цепкая память. Вы меня предупредили, что в выигрыше всегда остается заведение. И, видимо, спасли меня от разорения, так что спасибо.

– Не за что. Но я ведь выгляжу теперь совсем иначе. Без формы. И… прическа другая.

– Да, тогда, кажется, волосы у вас стояли вертикально. А я изменился, как вам кажется?

Она окинула его долгим взглядом, получая от этого удовольствие. Он выглядел более стильным, чем его коллеги – не такой типичный сотрудник корпорации – а еще моложе и худощавее. Темные волосы, разумеется, были длиннее, чем в 1965 году. На нем был хороший костюм элегантного покроя, она обратила внимание на отсутствие обручального кольца. Запах от него исходил занятный, немного едкий.

Впоследствии оказалось, что он был прав – у него действительно цепкая память и он запоминал каждый миг во всех подробностях. Проблема заключалась в том, что запоминал лишь в том случае, если не отвлекался, а это случалось часто.

– Можем мы подробнее поговорить об этой рекламе? – спросил он. – Я не до конца уверен, что ваши слова убедили моих коллег. А если честно – почти уверен, что не убедили.

– Вы только со мной хотите поговорить? Или с нами со всеми?

– Только с вами. Один на один будет продуктивнее.

Разумеется, она чувствовала в этом сильный оттенок флирта, как оно было и тогда, в казино: оттенок, который он не таил, а выставлял напоказ, как и свой едкий запах, однако этот намек на флирт не отрицал смысла остальных его слов. До сих пор Фейт, Ширли и Эвелин не слишком преуспели в продаже рекламных мест: отсюда они собирались на разговор в «Клэрол», однако уже стало ясно: придуманная ими стратегия оказалась не слишком действенной.

– Думаю, разговор потребуется довольно длинный, – сказал он. – Поужинаете сегодня со мной? Пока еще история в головах свежа.

– История в головах свежа, – бездумно повторила она. Он хочет с ней переспать, нужно быть полной невеждой, чтобы не отдавать себе в этом отчет.

Она не собиралась спать с сотрудником «Набиско», впрочем, в лице его было что-то, что все-таки заставляло обдумать такую возможность, а еще она воображала себе очертания его тела под одеждой. И дело было даже не в том, что она была в состоянии его вообразить: как только она его вообразила, она поняла – главное именно в том, что она его воображает. И все же спать с ним она не будет. Пусть он думает, что такая вероятность есть. Речь идет о деловых отношениях. Она вгляделась ему в лицо и наконец произнесла:

– Конечно.

– Чего это он решил обсуждать это дальше именно с тобой? – ворчливо осведомилась Ширли, когда они стояли, повиснув на ремнях, в вагоне метро, направляясь обратно в центр.

– Я, Ширли, могу тебе диаграмму нарисовать, – пробормотала Эвелин.

– Да не собираюсь я с ним спать, – возмутилась Фейт. Она не стала им раскрывать, что они познакомились много лет назад и он неведомым образом вспомнил про это знакомство – и что она, почти столь же неведомым образом, вспомнила тоже. – А поужинать – поужинаю, чего в этом такого? Заставлю выслушать, в чем состоят задачи нашего журнала.

– А может, он тайный сторонник освобождения женщин, – предположила Ширли. – Хочет помочь нам с выработкой стратегии. Фейт заплетет ему глаза волшебной паутиной, заворожит, заставит на все подписаться – вот это дело.

– Да уж, такая я обворожительная, – пробормотала Фейт.

– На самом деле, да, – сказала Эвелин. – Ты из тех людей, с которыми другим приятно. А это талант.

Когда к семи вечера Фейт приехала в «Кукери» в Гринвич-Виллидж, он уже ждал за столиком в самом конце зала. В этом клубе вместо электрических ламп использовали свечи, и облик его показался мягче, чем в переговорной в «Набиско». Он переоделся в пиджак в индийском стиле, темные волосы выглядели шелковистыми.

– Рад, что вы пришли, – сказал он, предлагая ей красную «Сангрию», заказанную еще до ее появления. Она сочла, что в этом есть легкий налет мужского стремления доминировать, однако вряд ли он это сделал злонамеренно. Они чокнулись бокалами – в каждый был вставлен маленький бумажный зонтик. Она быстро осушила бокал, хотя после сладкого алкоголя мозг ее тупел и работал медленно. Впрочем, сегодня вино скорее помогло ей раскрепоститься.