Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 43)

От истории с книгой Зи отвлеклась, записавшись в ужасный студенческий кружок импровизаций и переспав с другой его участницей, Хайди Клаузен – светловолосой и по-европейски изысканной. Та рассказала Зи про швейцарское печенье «швабенбротль», которое пекла в детстве в Цюрихе, и пообещала, что они с Зи как-нибудь испекут его вместе. После этого Зи как-то раз пришла в ее съемную квартиру и сказала: «Научи меня печь эти швабен-как-их-там», и Хайди согласилась. Они кормили друг друга теплым печеньем, сидя на футоне Хайди. Зи и сама не понимала, что ее заставило всего несколько дней спустя спутаться с ее бывшим шефом из старшекурсниц, самоуверенной Шелли Брэй. Хайди, разумеется, про это узнала, потому что Шелли все выболтала, Хайди рассвирепела и орала на Зи прямо посреди университетского двора:

– Ты шволочь, Эйзенстат, я перед тобой раскрылась во всех смыслах. Даже показала, как печь швабенбротль!

На что Зи из вредности ответила:

– Ну да, эти твои нацистские печенюшки!

При том что Хайди была швейцаркой, не немкой, да и вообще не сделала ей ничего плохого.

Зи перебирала и других женщин – точнее, они перебирали ее. «Я – шлюшка», – обронила она как-то в разговоре с Грир, когда они шли по кампусу поздно вечером, в гости к девице, с которой Зи познакомилась на семинаре по антропологии. Она ни разу никого не любила, лишь порой влюблялась. Случались только всплески физического удовольствия, эфемерные падучие звезды.

Ее добрый приятель Кот смотрел на нее с вожделением все годы учебы, хотя она имела дело только с женщинами. Впрочем, как она заметила, с вожделением он смотрел на всех девушек, но Зи ему явно нравилась больше других. Он постоянно торчал у нее в комнате, валялся на ее кровати. Был он исключительно хорош собой, не поспоришь, хотя носил бородищу почти как у амиша. Почему никто не объяснит мужчинам, что женщинам такое не нравится? Почему не принято оставлять им анонимные записочки: «Говорю по-дружески: не смей носить бороду без усов»?

Кот был добряком, каких мало, выслушивал все истории Зи о ее мимолетных романах, кивал, расспрашивал, проявлял внимание и понимание – у него у самого было в Райланде множество мимолетных романов, однако он про них говорить не любил и всегда уступал Зи возможность излить душу – и однажды в конце одной из ее пылких речей осведомился:

– А со мной не попробуешь?

– С тобой? Нет.

– Потому что я рыжий? – спросил он, надув губы.

– Кот, ты серьезно? Я тут сижу, распинаюсь, какая я лесбиянка, а ты хочешь со мной попробовать?

– Ну что-то у нас да получится, – произнес он застенчиво, опустив глаза, опушенные длинными ресницами.

– Нет, – отрезала она. – Извини.

Но вот однажды вечером в пятницу, после незадачи с Хайди – Зи вымоталась, Грир уехала к Кори в Принстон, Хлоя ушла на вечеринку, и было совсем поздно, а Кот растянулся у нее на покрывале и дремал – Зи от скуки и человеческой симпатии к нему легла рядом. Он восторженно обхватил ее рукой.

– Видишь, не так уж плохо, – сказал он.

Она-то думала, что они просто уснут – если удастся уснуть в таком положении, но он спросил: «Ты как, не против?», взял ее руку, подержал в своей, огромной, а потом, поскольку она не протестовала, положил себе на грудь, туда, где из-под футболки выбивался клок волос. Она почувствовала стук его сердца и не отстранилась. А потом, через некоторое время, он опустил ее ладонь на невероятно твердую и горячую промежность. Здоровенный горячий булыжник. Она едва не отскочила.

– Прости, – сказал он. – Я страшно тебя хочу. Так вот и хожу по кампусу. Почти инвалидом. Мне, наверное, скидки на экзаменах положены.

Она вернула руку туда же из чисто дружеских чувств, но смотреть не стала – воображение нарисовало ей под трусами гнездышко из таких же рыжих мохеровых волос, как и его борода. Он был невероятно славный – об этом она и думала, неловко поводя рукой, напоминавшей механическую клешню, какая бывает в игровых автоматах. Кот возбудился слишком сильно, она не возбудилась вообще. Зря она с ним связалась – это она поняла сразу.

– Ты же понимаешь, что здесь тебе ночевать нельзя, – объявила она ему, когда он бурно кончил и они остались лежать рядом – грудь его все еще вздымалась.

– А почему? Проговорили бы всю ночь. Ты бы мне еще всякое рассказала. Мне нравится.

– Не хочу я, Кот, говорить всю ночь. Ты – классный, честное слово. Но меня тянет только к девушкам. Уж такой меня Господь сотворил, – добавила она без уверенности, тем более что после бат-мицвы в принципе послала Бога куда подальше.

В итоге он большими шагами отправился наверх, в их с Кельвином комнату, а Зи осталась лежать, чувствуя смятение и даже некоторый стыд. Потом Кот путался еще со многими студентками, их с Зи дружба осталась такой же крепкой, они никогда не вспоминали про эту историю. Порой Зи начинало казаться, что ей все приснилось. Нет, ее удел – женщины, однако она прекрасно знала, что и с ними у нее проблемы: отношения часто не ладились, а она не понимала, в чем и почему.

После окончания учебы у нее появилась мечта: работать вместе с Грир в фонде у Фейт Фрэнк, но ничего из этого не вышло. В «Шенк, Девильерс», на первом своем рабочем месте после выпуска, Зи чувствовала себя потерянной и неприкаянной. К зиме поняла, что хочет сбежать в какое угодно место, где от нее будет польза. А потом, однажды вечером, в конторе, арахнодактилический тип, которого звали Ронни, упомянул, что его сестра работает в некоммерческой организации «Учитель для каждого» – там недавних студентов после недолгой подготовки направляют в проблемные и специальные школы по всей стране. Последнюю группу учителей они подготовили летом – то были бурные полтора месяца – теперь же середина учебного года, всех уже распределили. Однако за последние недели несколько человек уволились, сетовал Ронни, руководство волнуется, положение безвыходное. Дать Зи электронный адрес его сестры?

То, как легко оказалось получить место в «Учителе для каждого» выглядело почти пугающим. «Врать не буду. Для нас важнее всего энтузиазм», – сказали Зи по телефону. Так и вышло, что к концу зимы Зи перебралась в Чикаго.

– Ужасно, что мы с тобой теперь в разных городах, – сказала она Грир, хотя они и до того, в принципе, виделись довольно редко. Зи иногда приезжала в Бруклин, но графики у них совсем не совпадали. О том, почему столько свободных учительских вакансий, почему ее взяли с такой готовностью, Зи размышлять не стала. Ей важнее всего было вырваться из юридической конторы. Вот она и убедила себя, что предложение очень лестное, хотя, если подумать, оснований для таких мыслей не было.

Обучение вместо обычных полутора месяцев свелось к двум с половиной неделям.

– Вы, похоже, быстро схватываете, – сказал молодой человек по имени Тим, проводивший обучение.

– Вы не могли бы написать это на бумажке и отправить моим родителям? – попросила Зи. – То-то они посмеются.

В Чикаго она снимала квартирку, которую оплачивали, пусть и ворча, ее родители – платили в «Учителе для каждого» на удивление мало.

– Тебе придется жить на барже в Китае, с такой-то зарплатой, – хмыкнула судья Венди.

– На работу оттуда далековато ездить, судья.

– Шути-шути, Фрэнни.

– Зи.

– Хорошо – Зи. Но должна тебе сказать честно: я против такой твоей работы, – заявила мать, которая решительно не одобряла ее шага, пусть и понимала, что работа полезная, даже благородная.

После молниеносной двухнедельной подготовки Зи отправилась преподавать историю в спецшколе «Восьмигранник учения». Предшественница Зи бросила работу крайне драматическим образом: прямо посреди урока всплеснула руками и осведомилась: «Ну и где тут учение? Где восьмигранник?» Ей нашли временную замену, но тот преподаватель не прошел методической подготовки, а все семь школ «Восьмигранника учения» (удивляло, что их семь, а не восемь, а дело заключалось в том, что в одном здании неправильно провели малярные работы и его закрыли на неопределенный срок всего за несколько дней до начала учебного года) теперь находились под патронажем «Учителя для каждого». Зи отправили в школу в Саут-Сайд, и на руках у нее был всего лишь формальный учебный план.

И вот она вошла в первый свой девятый класс: ожидала застать там полный хаос, но оказалось, что учеников будто бы напоили сонным зельем: в 8:20 утра, в продуваемом сквозняками помещении на третьем этаже, все они клонились на парты. В основном – афроамериканцы, несколько латиноамериканцев, парочка белых. Все они были ей не рады, не рады тому, что пришли в школу, да и тому, что вообще проснулись: надо сказать, что в этом Зи была с ними солидарна. Она хорошо помнила, что в старших классах чувствовала себя точно так же, и немедленно прониклась к ним сочувствием. Что ж, по крайней мере, у них будет сочувствующая учительница.

– Доброе утро, – начала она, без всякой нужды перекладывая немногочисленные предметы на своем столе, а потом села на немилосердно писклявый зеленый стул. Никто не ответил. – Да, похоже, утро недоброе, – добавила она. – Я бы даже сказала – хреновое.

– Ни фига себе, – высказался какой-то парень. Послышался невнятный смех, за ним последовало легкое удивление, потому что Зи засмеялась тоже, хотя шутка не показалась ей смешной. В чужой монастырь, подумала она, а за этим последовала другая мысль: еще бы я понимала, зачем вообще сюда пришла.