Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 42)

Но когда Алана приказала: «Ложись» – причем голосом, в котором Фрэнни впоследствии научилась опознавать напор безудержного желания – она подчинилась. Стоя над ней, Алана перекрестила руки и сняла блузку – под ней обнаружились маленькие, несколько пессимистичные груди. Потом она сняла с Фрэнни рубашку и узкие джинсы и вполне беззлобно поинтересовалась:

– В первый раз, да?

– Ага, – ответила Фрэнни, стараясь, чтобы это прозвучало бодро и залихватски, однако вышло на удивление ребячливо.

– Ладно. Тогда объясняю. Идея в том, чтобы получить удовольствие, ясно? Иначе зачем вообще этим заниматься? Нет никакого смысла докапываться, что все это значит и сложатся ли у нас отношения, потому что я могу тебе сразу сказать: не сложатся.

– Ясно, – ответила Фрэнни, а потом и оглянуться не успела, как Алана придвинулась к ней и дотянулась губами ей между ног – оп-па, женские губы у нее между ног, и они облизывали ее, умело, терпеливо, настойчиво. Сильные ощущения пришли сразу же, будто к лицу прижали маску с анестетиком, только в данном случае действие было обратным анестезии, от чего чувства не притуплялись, а усиливались. Она поддалась им с легкостью.

Фрэнни никогда больше не видела Алану, а вот в «Бен-Гере» побывала еще трижды – после чего родители выяснили, чем именно она занимается во время поездок в город. Однажды вечером, в выпускном классе, она, как всегда, доехала до дома поездом из Манхэттена, вошла и обнаружила, что мама дожидается ее на кухне в халате персикового цвета, хотя с тем же успехом могла бы надеть свою черную судейскую мантию. Судья Венди Эйзенстат посмотрела на дочь уверенно и хладнокровно и объявила:

– Ты не ходила на бродвейские шоу. И лгала, когда говорила, что расплакалась в конце «Призрака оперы». Выкладывай начистоту. Я знаю, что ты посещала женский бар по чужому удостоверению личности, что, кстати, является нарушением закона.

– Как? – с подвыванием спросила Фрэнни.

– Линда Мариани крала у меня канцелярские товары. По мелочи, в принципе, в основном картриджи к принтеру, но набралось достаточно, пришлось ее уволить. Когда охрана провожала ее на выход, она повернулась ко мне на глазах у всех – заметь, на глазах у всех – и заявила: «Кстати, судья, ваша дочь – лесбиянка. Спросите, где она бывает, когда ездит в город».

Так вот все и открылось, после чего и Фрэнни, и судья дружно пустили слезу.

– Обидно узнавать такое от собственной секретарши, – сказала мама.

В итоге было решено, что Фрэнни нужно походить к психологу, чтобы «разобраться в себе». Когда разговор закончился, папа, который прятался в кладовке, тихонько подошел к дочери.

– Мама у тебя максималистка, – сказал он. – Если тебя это утешает, – добавил он, усмехнувшись, – она и на работе такая. А я хочу тебе сказать, что мы оба в тебя верим и очень тебя любим. Все будет хорошо.

И он крепко обнял дочку.

Через несколько дней Фрэнни дала согласие походить к доктору Марджори Альбрехт, которая принимала пациентов в подвале собственного дома, неподалеку, в Ларчмонте. Раньше доктор Альбрехт была танцовщицей в Труппе современного танца, а теперь стала психотерапевтом. Была она худосочной, иссушенной загаром, всегда ходила в трико и даже внимательно слушая пациентку время от времени растягивала бицепс, подняв руку над головой. Клиентками ее в основном были девочки-подростки – с пищевыми расстройствами, неуправляемой агрессией; девочки, которые резали себе руки, напоказ, но не всерьез – так, чтобы полегчало. Девочки, которые ненавидели отцов или матерей; девочки, которые скрывали лицо под завесой волос и ненависти к себе; девочки, связавшиеся с дурными мальчиками. Кроме того, у доктора Альбрехт было довольно много пациенток, не определившихся со своей сексуальностью.

Поначалу Фрэнни ходила к ней из-под палки, но потом даже полюбила эти разговоры под конец дня. Мама довозила ее до двери, отправлялась в «Старбакс» и читала материалы очередного дела, пока Фрэнни беседовала с терапевтом – та рано или поздно предлагала «подвигаться», пока они будут обсуждать, что именно Фрэнни тревожит.

– Я терпеть не могу имя Фрэнни, – призналась она однажды, когда они кружились по подвальному кабинету: сверкающий паркет, зеркало, балетный станок. Над головой топотали ногами члены семейства Альбрехт.

– Так смени его, – посоветовала психотерапевт, перелетев в прыжке через всю комнату и приземлившись по-кошачьи.

– Не могу. Меня назвали в честь книжки «Фрэнни и Зуи», которую очень любят родители. Они расстроятся.

– Ничего, переживут.

– Может, мне стоит стать Зуи, – сказала она смущенно, а доктор Альбрехт схватила ее за руку, и они закружились.

Неделю она прожила Зуи. Но имя было какое-то слишком… птичье, какой-то зуек, да и звучало уродски. Доктор Альбрехт уже успела ей показать, что она не против своей женской сути, просто ее раздражает это легковесное дамское имечко, в котором для нее сосредоточена вся суть женственности. Слышишь, что человека зовут Фрэнни, рассуждала она, и сразу приходишь к определенным выводам: например, что это такая барышня, которая то и дело краснеет, – хотя на деле это не так. Когда они в следующий раз кружились по комнате, она решила сократить Зуи до Зи.

Удивительно, что имя ее стало результатом разговоров с доктором Альбрехт, еще удивительнее, что вторым результатом стало предательство. Выяснилось это лишь через несколько лет. Уже в Райланд-колледже, куда Зи поступила, довольно скромно закончив школу, она однажды искала в библиотеке учебник для семинара по психологии и случайно наткнулась на книгу с выпуклыми золотыми буквами на корешке. «Доктор Марджори Альбрехт», прочитала Зи с изумлением.

– Ого, – произнесла она вслух, тут же, между полками.

Название оказалось длинным и неудобоваримым, что-то про психологию. Зи открыла книгу и принялась читать. В каждой главе излагалась история конкретного пациента. Третья называлась «Девочка по имени Кью: лесбиянство как маска и мимикрия».

– Ого, – повторила Зи.

«Кью» воспитывали мать-трудоголик, для которой работа была важнее материнских обязанностей – она, скорее всего, и сама не до конца определилась с гендерной ориентацией – и отец, человек мягкий, пассивный, отстраненный: он вряд ли мог служить дочери образцом, на котором можно обкатать будущие чувства и фантазии, он упорно оставался слабым и невовлеченным.

Неудивительно, что когда девушка попала ко мне на консультацию, она не понимала собственных сексуальных пристрастий, не хотела осознавать себя женщиной и заявила, что возьмет себе новое имя – оно, как и одежда, которую она предпочитала носить, к сожалению, было полностью лишено всяких примет женственности.

Мне было очень жаль совсем юную пациентку, которая лишала себя радостей женской жизни и отвергала мужскую любовь. По моим представлениям, к психологу она попала слишком поздно, чтобы что-то менять, и теперь она так и будет жить «однополой» жизнью, бессознательно отказывая себе в том, в чем ей уже отказали, хотя она стремилась к этому с жадностью, которой сама не осознавала.

Мы много двигались вместе с «Кью», и в неистовстве ее движений иногда просматривалось ее истинное гетеросексуальное «я», которое пыталось пробиться наружу, но, к сожалению, не знало, как.

Зи читала и тихо плакала от обиды и несправедливости. Когда свет в узком проходе между металлическими стеллажами внезапно погас с тихим щелчком, будто кто-то выдохнул, Зи стало легче. Ей показалось, что она сейчас хлопнется в обморок в пыльной тьме. Никогда еще ее не изображали в столь искаженном виде, однако от такого не отмахнешься, оставалось только гадать, нет ли в словах Марджори Альбрехт доли правды. А вдруг и правда стремление Зи занять место, которое она сама, по сути, и создала – на территории, где можно носить имя «Зи» или «Кью», ходить во фрачной рубашке, но не чувствовать себя при этом ряженым в чужую одежду, не изображать неубедительное подобие мужчины, а просто отыскать для себя естественный, органичный способ существования – на деле результат психического отклонения. Про книгу она не рассказала никому, кроме Грир, и на полку ее не поставила тоже. Вместо этого тихонько забрала из библиотеки, зарегистрировав на свой читательский билет, принесла в общежитие и, в присутствии Грир, наплевав на все нормы пожарной безопасности, спокойнехонько подпалила собственной зажигалкой.

– А ведь мы с ней танцевали вместе, – тихо проговорила Зи, вспоминая, как нравились ей эти полеты по комнате. – Именно поэтому я так хорошо танцую. Ну как она могла такое написать?

– Решительно не понимаю. Не имела она права с тобой так поступать. Да и ни с кем так нельзя.

Когда пламя охватило обложку, раздался негромкий звук, будто плач, доносившийся издалека – но он тут же потонул в реве противопожарной сигнализации, загремевшем по всему общежитию. Доктор Альбрехт вовсе не была жестока: она верила в то, о чем писала. Возможно, и Зи, к собственному ужасу, тоже до определенной степени в это верила.

Зи привыкла считать, что в наше время можно быть сколь угодно не похожей на других – если живешь в правильной точке мира. Но хотя книга была сожжена и стала нечитабельной – а с Зи взыскали штраф за потерянное печатное издание в размере шестидесяти пяти долларов – и хотя в колледже она переспала с парочкой ахающих девиц, она чувствовала, что ведет едва ли не непосильную борьбу. Ее уже предали две женщины много ее старше: Линда Мариани, эта сука, и, понятное дело, доктор Альбрехт, которая выглядела такой ласковой и порядочной, когда они танцевали в ее кабинете.