Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 38)

Мама дремала в кресле, из кастрюли на плите слышалось тихое потрескивание скорлупы, доносился отчетливый запах вареных яиц. Все было в полном порядке, однако Грир негромко спросила:

– Кори, что происходит?

Вид у нее был такой, будто она сейчас заплачет – его это слегка обидело. Что у него в доме такого ужасного, что человека бросает в слезы? Что она видит? Он так старается следить за матерью во всех отношениях, а тут приезжает Грир и как бы заставляет увидеть все это в зеркале, а ведь он ее не просил этого делать. Как он может не заботиться о матери? Как может вернуться в Манилу к работе консультанта, когда подробные консультации нужны именно здесь, человеку в домашнем халате из ткани в ананасах, смятенному, неадекватному, больному?

Как ему вернуть себе интерес к «отношениям» с Грир? Отношения – это роскошь, которой не могут позволить себе люди, оказавшиеся в безвыходной ситуации.

Грир почему-то ничего этого не понимала, и это ему казалось странным, ведь она понимала его безоговорочно с тех самых пор, как они подростками лежали рядом в ее комнате наверху, впервые открыв друг перед другом свои тела – так открывают памятники, срывая с них ткань по ходу публичной церемонии. Он показал ей себя всего, свой кривоватый пенис, свое сердце, отяжелевшее от томления, а потом, безусловно, и любовь, которую долго копил. Пальцы на ногах, похожие на пальцы на руках. Желание рано или поздно стать полезным членом общества, распространять деньги по земному шару, потому что он вырос в доме, где не было больших денег, а на лекциях по экономике узнал, что все на земле связано в одну сложную систему. А Грир показала ему все, что было у нее: маленькое теплое тело, свое негромкое «я» – которое вот сейчас замещается другим, менее сдержанным. Она уже не так скованна – Фейт Фрэнк помогла ей победить робость, а вот он в свое время не сумел.

При этом у него было отчетливое ощущение: она перестала его понимать, и это было непривычно, потому что много лет их взаимопонимание казалось чем-то само собой разумеющимся.

– В каком смысле – что происходит? – спросил он.

– У нас была общая жизнь, – ответила она. – В смысле, мы не жили вместе, но мы обо всем друг другу рассказывали и все переживали вдвоем. Слушай, да почему я вообще должна об этом говорить? Ты же сам все понимаешь. Ты просто от меня отгородился.

Он лишь посмотрел на нее.

– Это обоюдный процесс, Грир.

– Ты хочешь сказать, я тоже от тебя отдалилась? Я тебе постоянно звоню, шлю сообщения. Хочу обо всем знать.

– Да, ты очень ответственно исполняешь свои обязанности.

– Кори, чего ты хочешь? Чтобы я к тебе сюда переехала? Наверное, так и нужно, – выпалила она. – Наверное, это единственный способ показать тебе, что я чувствую на самом деле.

– Нет, – ответил он. – Такое не делают по обязанности.

– Ты больше не обращаешься ко мне за утешением. Ты вообще ни за чем ко мне не обращаешься. Даже чтобы отвлечься. Каждый из нас живет своей жизнью. И тебя это устраивает! Я знаю: тебе тяжело, у тебя вся жизнь поломалась. Но когда я предлагаю приехать в Нью-Йорк ко мне в гости, побыть со мной – чтобы поговорить, остаться наедине, ты отвечаешь, что не можешь.

– Правда. Я действительно не могу.

– Кори, у меня теперь есть квартира. Есть большие ложки. Только тебя там нет, – он не ответил, поэтому она продолжила, сделав ситуацию еще мучительнее: – Я понимаю, что мама твоя нуждается в заботе и в защите, кто же спорит, и ты должен ей их обеспечивать. Но я же знаю: есть люди, которые готовы брать это на себя, по крайней мере, время от времени. Твоя жизнь не сводится только к этому. Я уже сто лет не слышала, чтобы ты говорил о чем-то еще. Внешний мир тебя совершенно не интересует.

– Ты хочешь сказать – твой мир, – ответил он, что было подловато, и он об этом знал.

Тем не менее, это было правдой. Ее мир превратился для него в абстракцию; она прочно вросла в этот мир, укоренилась. Нет, он не предполагает, что она сюда переедет. Не должна она бросать работу у Фейт Фрэнк в «Локи», чтобы переезжать к нему. Хотя на секунду у него мелькнула мысль, что поступи она именно так, они наконец стали бы жить вместе. Жили бы у Грир в спальне – ее родители не стали бы препятствовать. Или жили бы здесь – мама бы постепенно пришла в себя, да он и сам бы тоже, у него появилась бы хоть какая-то жизнь. Но Грир не может этого сделать, а он никогда не станет ее просить, потому что ей слишком многим придется ради этого пожертвовать. У них такой сейчас жизненный этап – нужно добавлять себе веса, не отнимать. А у него все покатилось вспять, и он не знает, как остановить этот откат – непрекращающийся, ускоряющийся.

– Ну, допустим, мой мир, – сказала она. – Но это и твой мир. Твой прежний мир.

– Его больше нет.

– Его можно частично восстановить, – настаивала она. – Понемногу. Ты этого заслуживаешь. Ты – живой человек, ты имеешь право на нормальную жизнь. Ну чего бы тебе не приехать в Нью-Йорк на выходные? Ты даже ни разу не видел моей квартиры в Бруклине. Я знаю, это звучит заносчиво, мне самой противно. Прости, если так, но я ведь уже все продумала. Купим тайской еды в кафешке, куда я обычно хожу. Посидим у меня на постели. Погуляем в Проспект-Парк. Ты же говорил, что можешь на одну ночь оставить маму с тетей Марией. На одну ночь. Обещаешь приехать – а потом все отменяешь.

– Это непросто организовать.

– Я понимаю, но у меня такое ощущение, что наши отношения – это для тебя такой тяжкий груз, который ты тащишь по обязанности. Это даже более мучительная обязанность, чем забота о матери. Чтобы тащить, необходимо желание. Заставить тебя я не могу. В отношениях всегда так. Условия задает тот, кто меньше заинтересован.

– Выходит, я меньше заинтересован.

– Ну, так получается. – Он не ответил, просто сидел, осмысляя. – Кори, – не сдавалась Грир, – ты имеешь полное право интересоваться жизнью. Вот только сам ты, похоже, так не считаешь. Долго ты еще собираешься пребывать в состоянии полной отрешенности от мира? Сколько еще месяцев?

– Четырнадцать.

– Что?

– Я цифру взял с потолка. Просто пытаюсь показать, что сами по себе такие рассуждения – полная чушь. Как я могу обозначить срок, Грир? Я нужен здесь.

– А в других местах не нужен?

– В других местах есть кем меня заменить.

– У тебя был жизненный план, совершенно разумный. Позаниматься консалтингом, накопить денег, создать то приложение. Был интерес.

– Мне пришлось приспособиться к новым условиям, – сказал он. – И мне начинает казаться, что ты как раз не умеешь приспосабливаться.

– Я тебя прошу, давай пойдем куда-нибудь, поговорим, – взмолилась Грир.

Они на часик оставили его мать одну, отправились в «Пай-лэнд» – в то самое кафе, где когда-то, до начала их романа, когда они с трудом выносили друг друга, он играл в «Мисс Пакман», а Грир украдкой за ним подглядывала. Он видел ее боковым зрением, старался играть лучше, сосредоточеннее, дольше – будто бы ради нее, его школьной соперницы.

Теперь, воскресным летним днем, они оба, уже взрослые, вошли в то же заведение – там было пусто: видимо, зарабатывало кафе в основном доставкой. У него даже имелось собственное телефонное приложение.

– Проходите, пожалуйста, – пригласила их кассирша.

– Кристин, привет! – поздоровалась Грир.

Это была Кристин Веллс: она жила на их же улице, много лет они вместе ездили на школьном автобусе. Кристин – из самой слабой группы по чтению, из «Коал». Теперь на ней был красный фирменный халат, и она совершенно невозмутимо пробила им пиццу и напитки.

– Ты дома живешь? – поинтересовалась Грир.

– Ага. Мне нормально. – Кристин смерила их обоих взглядом, потом обратилась к Кори: – А ты ведь тоже, да? Я тебя видела.

Как будто пыталась ему сообщить: ничем ты не лучше меня, хотя вы, головастые, когда-то думали наоборот.

– Да, – ответил он.

Он теперь был ничем не лучше и не хуже Кристин Веллс. Тут Кори заметил, что игровой автомат убрали. Теперь у всех есть игрушки дома, никто не играет на людях. В последние годы, с самого начала длительного процесса ухода в себя, Кори понял суть этого ощущения – ему и сейчас хотелось вернуться домой и погрузиться в очередную видеоигру Альби.

Они с Грир сели, она аккуратно держала свой кусок, с которого капало, над тарелкой, поясняя:

– Мне нельзя пачкаться. Совсем мало одежды с собой взяла.

– Грир, – сказал он. – Посмотри на меня. – Глаза ее испуганно переметнулись с тарелки на его лицо. – Я не знаю, как сложатся наши жизни. – Кори импровизировал. – Потому что кто мог подумать, что с Альби случится вот такое?

– Никто, – отозвалась она совсем тихо.

– Но оно случилось – оно случилось, а потом вот это, другое, случилось с моей мамой, а теперь другое происходит и со мной.

– Что именно?

– Я теряю твое расположение. – В голосе звучало мучительное напряжение. – У меня в жизни все теперь иначе.

– Я знаю.

– Во многих смыслах иначе.

– А в каких еще?

– Трудно сказать. Я делаю вещи, совсем мне не свойственные. Например, нюхал героин, – признался он.

Повисла страшная пауза, заполненная стремительной сменой выражений, каких он никогда раньше не видел у Грир на лице. После этого она произнесла:

– Ты шутишь, да?

– Я тебе вот что скажу: сейчас такой момент, когда твой показной шок не сильно нам обоим поможет.