Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 34)
Кори был подростком, когда брат его появился на свет – и тогда это было черт знает что: младенец в доме, который ревет, когда ты пытаешься заснуть, или делаешь уроки, или думаешь про секс. Кори долго игнорировал этого докучного, вечно пукающего младенца, но потом младенец начал ползать, это оказалось интересно, а потом заговорил, и это оказалось даже еще интереснее. Чего он только не говорил! Каких только вопросов не задавал! В два года – Дуарте: «Расскажи про удобрение». В четыре – Бенедите, разглядывая спиральную макаронину на тарелке: «Она что ли баловалась? Вон как ее накрутили. Ты же говоришь, когда Кори балуется: „Ну я тебе хвост накручу!“»
– Я в это не верю, – сказал Кори Грир, уронив голову на руки. – Что мне делать? – спросил он, подняв глаза.
– В каком смысле?
– Чтобы вернуть все обратно.
– А, понятно. – Она серьезно кивнула. – Я тебе помогу.
– Каким образом?
Грир помолчала, обдумывая.
– Не знаю, – сказала она. – Но сделаю.
Они сидели рядом на скользком пластиковом диване, потом Кори положил голову Грир на колени, и они так долго молча плакали, что через некоторое время расслышали пощелкивание включаемой газовой горелки. Видимо, кто-то решил, что пришло время все-таки поужинать.
– Ты с работы отпросилась? – не забыл поинтересоваться он.
– Ну, это не так важно. Не переживай.
– Погоди, – сказал он. Попытался сосредоточиться – непосильная задача, потом все-таки вспомнил. – Разве эта ваша штука не сейчас? У вас в «Локи»? Все эти выступления в конференц-холле? Или я даты перепутал?
Грир передернула плечами, тем самым выдав себя. Первая конференция, «Главенство женщин» (она как-то раз ему объяснила, что это значит, немного смущаясь, но при этом радуясь, как это звучит), над подготовкой которой она работала с первого дня, начиналась завтра утром, и она была там очень нужна. Вот только ее там не было и не будет.
– Ты уверена, что без тебя обойдутся? – не отставал Кори.
– Конечно, обойдутся. – Она помолчала. – Когда ты сходишь наверх, к маме?
– Не знаю.
– Кори, придется. Я тоже потом к ней схожу, если ты сочтешь, что она захочет меня видеть. А тебе нужно идти прямо сейчас.
Он как-то нашел в себе силы подняться наверх. Отец ушел в бар с одним из дядюшек – его вообще почти весь день не было дома. В родительской спальне было темно, шторы опущены, он вошел без стука и просто встал у постели, заложив руки за спину, будто страж. Мама лежала на боку под ворсистым покрывалом, на котором Кори с Альби часто сидели, выдергивая ворсинки: все эти узелки и катышки занимали неугомонные ручки.
Разумеется, она была в ужасном состоянии, смогла лишь слегка приподнять голову.
– Ты что, не видела, что он на дорожке? – безжалостно выпалил он в конце концов.
Она повернула к нему лицо.
– Кори, это ты.
– Да, это я.
– Я его не видела в зеркало, – сказала она.
– А ты хоть поглядела?
– Да, клянусь! Я не знаю, как это произошло, – сказала она и отвернулась снова.
Ему стало стыдно за собственную безрассудную жестокость, поэтому он произнес спокойнее:
– Ну ладно. Ладно. В общем, я здесь.
И быстро вышел из комнаты.
Отец не возвращался до вечера, Бенедитой занимались тетушки, поэтому Кори решил пойти к Грир, через улицу, в дом Кадецки. Родители Грир обняли его, произнесли ласковые слова, потом оставили их в покое. Кори долго принимал душ в ванной на втором этаже, а потом они с Грир легли в ее постель и с надрывом, но истово предались любви. Он не прикасался к ней много месяцев, был как всегда чуток, будто бы через секс пытался решить неразрешимую проблему смерти. Он, как всегда, стукался об нее тазовыми косточками и заметил, что тело ее сделалось будто бы элегантнее. Это была новая, нью-йоркская Грир. Та, что жила и дышала своей, не его жизнью.
А тебе хочется секса, приятель, подумал он, когда Грир дотронулась до его члена. Жуть как хочется. Гляди, девушка тебя прямо там трогает, а ты ее! В открытую, обоюдно. С определенной целью, приятель. Альби интересовался всем: был прирожденным исследователем. Настал бы день, когда он начал бы исследовать свою девушку, блестящую девушку, ровню себе.
Были поминки над открытым гробом – провести целый день рядом с телом братишки было невыносимо – а потом панихида в католической церкви. Мама на кладбище упала в обморок, папа помог ей встать, хотя и неохотно. Они едва разговаривали, и никто особо не удивился, когда через два дня после похорон Дуарте-старший постучал в дом Кадецки, вежливо попросил позволения поговорить с сыном, который, по сути, перебрался туда, и наедине, в кухне, сообщил Кори, что ненадолго вернется в Лиссабон.
– Сейчас?
– Да. Мне нужно уехать на время.
Он уехал, несколько дней от него не было ни слова – Кори это удивляло, он полагал, что они будут перезваниваться постоянно. Мама, и без того убитая горем, завела еще одну песню.
– Где Дуарте? – спрашивала она с постели.
– Уехал ненадолго в Лиссабон, – раз за разом повторяли ей тетушки, дядюшки и Кори.
Когда вернется, папа так и не уточнил, и вот, воспользовавшись телефонной карточкой из ящика кухонного стола, Кори позвонил ему и задал прямой вопрос:
– И что ты там? – спросил он.
– Побуду еще немного.
– «Немного» – это сколько?
– Не знаю.
– Ладно, давай начистоту. Ты не вернешься, да? – спросил Кори, последовала пауза, потом вздох, а потом признание: да, в ближайшее время его можно не ждать.
– Мама одна не справится, – укорил его Кори. – Она все время лежит.
– У нее есть сестры. Деньги буду высылать. Плюс оставлю ей машину. Пусть теперь давит кого вздумается.
– В твоей семье беда.
– Я по тебе буду скучать, но с ней жить больше не могу. Мне двоюродный брат предложил здесь работу. Ты замечательный сын, – добавил Дуарте и заплакал.
Когда Кори рассказал об этом Грир, она возмутилась:
– Да как же он мог?
– Об этом тебе придется самой его спросить, если он когда-нибудь появится.
– Ты, разумеется, можешь жить тут, со мной, сколько хочешь, – предложила она. – Мои родители, считай, и не замечают, что ты здесь. Да и что я здесь тоже.
– А тебе не надо разве возвращаться в Нью-Йорк? К работе? – спросил он.
– Успеется.
– Грир, ты сбежала с конференции. Это же ужас. Причем из-за меня.
– Ты меня не принуждал. Я сама так решила.
– Но ты им была очень нужна, я прав? – Она промолчала. – А что говорят – все нормально прошло?
– Да, – ответила она. – Все прошло отлично.
– Фейт Фрэнк на тебя рассердилась? – не отставал он.
– Кори, – сказала Грир, – я здесь потому, что сама так решила, понятно? Не переживай.
Следующие полтора дня, уже у себя дома, он смотрел на «Ютубе» ролики с фрагментами заседаний и речей, искал «Локи» по хэштэгам и упоминаниям – были среди них и ядовитые (фонд обвиняли в том, что он позарился на «тридцать сребреников» от «Шрейдер-капитал»), но в основном – одобрительные. «Мероприятие в Центаури-Центре всех воодушевило», – писал кто-то. «Грандиозное событие», – писал кто-то еще, а дальше шли подробности: какие проникновенные выступления, какая отзывчивая аудитория.
Он посмотрел запись программной речи Фейт Фрэнк. В свои шестьдесят восемь она, безусловно, оставалась сексуальной. Ему понравились ее сапожки – эдакий легкий перегиб. Говорила она вдумчиво, серьезно, остроумно, принимали ее с энтузиазмом – и он понял, чем она так нравится Грир. Женщины склонны преклоняться перед другими женщинами: он подумал, что если бы был женщиной, то тоже заинтересовался бы Фейт Фрэнк.
Посмотрел он и других – выступали исключительно женщины: астронавтка, адмирал, танцовщица хип-хопа, поэтесса – ее сборник, посвященный бедности в Америке, только что получил уважаемую премию. Некоторые говорили серьезно и сосредоточенно; другие – как, например, поэтесса – увлекательно. Плюс конференция была высокотехнологичной: огромные круговые экраны, на которых показывали кадры из жизни докладчиц; выступал хор девочек из чикагской Саут-Сайт – акустика оказалась великолепной. Эммет Шрейдер не поскупился, а Грир все пропустила. Кори это мучило, несмотря на все ее заверения.
Однажды утром мама его встала с постели и спустилась в кухню, где сидели Грир с Кори и его тетя Мария.
– Что, мам? – спросил он, насторожившись. – Тебе чего надо?
– Я чувствую дух Альби, – заявила она. – Gênio Dois. Он здесь. Хочет, чтобы я сбросила кожу.