Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 29)

– Вот и хорошо. Перед первой конференцией мы собираемся провести несколько небольших мероприятий. В основном речь идет об обедах и ужинах для журналистов. Человек на двадцать пять максимум. В неформальной обстановке. Я хочу, чтобы на них выступили женщины, которые лично испытали на себе несправедливость и попытались что-то с этим сделать. Они не из светских дам. Совершенно не умеют выступать публично. На конференциях их не будет, но на небольших мероприятиях мы их хотим использовать в качестве затравки. Очень важно, чтобы они понимали, что именно им говорить. Я почитала, что вы пишете, послушала, как говорите – мне кажется, вы сможете помочь им оформить их истории в слова.

– Как здорово, – сказала Грир. – Я вам очень благодарна, Фейт.

– Не за что. Значит, договорились.

Так дело и решилось. Грир будет писать для «Локи» короткие речи. И тем самым станет незаменимой. Вечер прошел прекрасно, включая и тягостную его часть – рассказ про письмо Зи. Грир понимала, что запомнит этот вечер надолго, будет вспоминать, как сидела за длинным столом, пила, все с большей и большей легкостью болтала с другими людьми, которые тоже хотят менять мир к лучшему. И с ними сидела Фейт. Фейт, которая похвалила Грир. Похвала казалась мягкой, точно бархат, а желание получить похвалу было – тоже как бархат – с налетом пошлости. И даже неважно, подумала Грир, что нынче не произошло ничего такого, что заставит Фейт думать: какой незабываемый вечер!

Фейт не станет думать: как мне было приятно поговорить с этой молоденькой Грир Кадецки. Я знаю, что у Грир нравственная дилемма – отдавать мне письмо или нет, я видела, как она преодолевает себя. Юная Грир на правильном пути, я очень рада, что это происходило на моих глазах, рада ей в этом помогать. Отличный выдался вечерок, особенный, памятный.

Нет, Фейт не будет считать этот вечер особенным. Особенным его будет считать только Грир.

И тут Бонни Демпстер произнесла:

– Фейт! Помнишь ту занятную кричалку, которую мы придумали на марше Ассоциации равноправия?

Фейт повернулась к Бонни и припомнила:

– Раз, два, три, четыре?

– Точно! – воскликнула Бонни, – А что там дальше было?

На что Фейт ответила:

– Ой, Бонни, понятия не имею.

А потом остальным:

– Старею, как видите.

Они рассмеялись.

Письмо Зи, так и лежавшее у Грир на самом дне сумки, вдруг стало вещью малозначительной. Выйдя утром на работу, Грир попросту про него забыла: буквально ни разу о нем не подумала, а Фейт не напоминала. У Фейт и так дел было невпроворот – к ней то и дело приходили с вопросами, за советами, за распоряжениями, постоянно слали ей электронные письма.

Через несколько дней Грир вдруг вспомнила: письмо – и подумала, что уже поздно. Слишком много времени прошло. Фейт наверняка обо всем забыла, лучше не напоминать. Вернее, так Грир про себя решила.

Вот только в тот же вечер Зи позвонила из своей детской спальни в Скарсдейле – она сидела под старыми плакатами с изображением «Spice Girls», Ким Гордон из «Sonic Youth» и всяких вымирающих зверушек из полей, лесов и тундры.

– Как, удалось тебе передать Фейт письмо? – спросила она.

Грир помедлила – сердце у нее екнуло, мысли понеслись вскачь.

– Мне очень жаль, – сказала она, – но там сейчас нет вакансий.

– А, – протянула Зи. – Обидно. Я знала, что шансов мало. А она что-нибудь сказала про мое письмо?

– Увы, ничего.

– Неважно! – сказала Зи, как у них было принято. А потом: – Спасибо, что хоть попыталась. Нужно мне как-то вырываться из этой адвокатской шарашки.

Откровенный разговор с Фейт, потом бездействие, потом ложь. В такой последовательности – и все, точка. Грир впоследствии не раз задумывалась о том, есть ли у каждого человека личный предел подлости. Случается, между делом глянешь в унитаз или на клочок использованной туалетной бумаги – и вдруг сообразишь, что ведь это, это ты таскаешь в себе постоянно. И оно все ждет возможности вывалиться наружу. Когда они с Зи договорили, она запрятала письмо в нижний ящик одежного шкафа. Ей было интересно, что именно там сказано, и все же она ни за что не станет его читать, никому не расскажет о своем поступке. Правду знает только Фейт.

На следующий день, придя на работу, она обнаружила, что Иффат оставила у нее на столе папку с материалами о женщинах, которые будут выступать на приемах для журналистов. По ходу следующих двух месяцев женщины эти одна за другой приходили в офис, и Грир их расспрашивала. Она выслушивала истории о домогательствах, отказах в равной оплате труда или в праве заниматься спортом, о попытках это изменить. Женщины начинали свой рассказ, чувствовали, что Грир слушает очень внимательно, и постепенно раскрывались.

Во всех историях было одно общее: глубоко укоренившееся мучительное ощущение несправедливости. Несправедливость разъедает. Иногда женщины воспламенялись негодованием с первых же слов, иногда выглядели побежденными, плакали в ладони прямо в конференц-зале, рядом с Грир. Лица перекашивались, при этом они были у всех на виду, Грир даже хотелось их спрятать: она понимала, что вокруг – стекло, что все, кто проходит мимо, видят их зеленоватые размытые силуэты. Если рассказчицы плакали, случалось заплакать и ей, однако она ни на миг не прекращала делать пометки, не выключала маленького диктофона. Она быстро усвоила, что самой говорить много не надо: без этого лучше. А когда рассказчицы уходили, Грир садилась и писала тексты их выступлений – как будто они диктовали их ей прямо в ухо.

Первую речь Грир написала для Беверли Кокс: она работала на обувной фабрике на севере штата Нью-Йорк, труд мужчин там оплачивался лучше, а кроме того, над женщинами глумились, их домогались, и все они работали в раскаленном и задымленном цеху. Изготавливали они дорогую обувь для богатых покупательниц: сплошные острые носы и каблуки как клинки. Грир сидела у себя в кабинке, проигрывая запись, в наушниках, и слушала, как Беверли, запинаясь, рассказывает: она сидит в ряду женщин, которые изготавливают каблуки, напротив – ряд мужчин, которые изготавливают подметки, и мужчинам платят больше. Когда Беверли об этом узнала и пожаловалась начальнику, работники-мужчины затравили ее, начали угрожать. Поменяли замок на ее шкафчике в раздевалке – она не могла туда попасть; прокалывали ей шины, оставляли на рабочем месте записки угрожающего и порнографического характера. Запахи кожи и клея ассоциировались у Беверли с унижением: они въелись ей и в одежду, и в голову. Она обратилась к адвокату, тот дал ей адрес фонда.

– Я каждое утро выхожу из машины и иду на фабрику, точно по доске над морем, – сказала Беверли и расплакалась.

Грир ответила:

– Поплачьте, не спешите.

Очень долго в записи слышны только испуганные прерывистые всхлипы Беверли, в одном месте Грир говорит:

– Ничего страшного. Очень хорошо, что вы решились об этом заговорить. Я вами просто восхищаюсь.

А потом Беверли произносит:

– Спасибо, – и громко сморкается.

Потом опять тишина. Грир не пыталась ее прервать. Когда человек говорит о том, о чем ему говорить трудно, понукать его недопустимо. Грир сидела у себя в кабинке, слушала всхлипы, потом – продолжение разговора.

Когда Беверли произнесла свою речь за обедом в итальянском ресторане в центре города, перед небольшой группой местных журналистов, все притихли от изумления. Грир, разумеется, переживала, ведь это она писала речь – и знала, что Фейт, принимавшая во встрече участие, это знает тоже. Фейт потом подошла к Грир и на ходу прошептала:

– Молодчина.

Но больше всего Грир порадовала даже не похвала Фейт. Да, знать, что тобой довольна Фейт Фрэнк, конечно, прекрасно, но еще сильнее Грир вдохновляло то, что речи, которые она пишет, возможно, придадут этим женщинам честолюбия; того честолюбия, которое есть у нее.

Зима растворилась, гул в офисе стал громче, лампы горели дольше, свет их стал даже зеленее, работа затягивалась до позднего вечера. В поздний час часто заказывали пиццу – это напоминало студенческие дни, когда ночью готовишься к экзамену. Билеты пока продаются слишком вяло, однажды объявила им Фейт в два часа ночи, размахивая куском пиццы. Очень востребованная бывшая градоначальница-инвалид, которая должна была стать гвоздем программы на первой конференции, посвященной сексуальным домогательствам в отношении лиц с ограниченными возможностями, только что отказалась от участия.

– У нас тут сумасшедший дом, – пожаловалась Грир Кори по Скайпу в ту же ночь, еще позже. – Не успеваем ни спать, ни жить ничем, кроме работы. Только ею и занимаемся.

Он, впрочем, слышал азарт в ее голосе.

– Везет тебе, – ответил он из-за своего рабочего стола в Маниле – там был день, он перекладывал документы, связанные с компаниями, на которые ему было решительно наплевать. Другим сотрудникам это было интересно, а ему – нет, по крайней мере, недостаточно интересно. – Наверное, мне бы полагалось получать от работы больше удовольствия, – заметил он однажды. – Ты же получаешь.

Фейт постоянно твердила: все зависит от успеха первой конференции. Провалимся – «Шрейдер-капитал» даст нам отставку. Продажа билетов шла туго, однако рекламная кампания в прессе была развернута массивная, в офис приходили съемочные группы, журналисты надолго уединялись с Фейт в кабинете для интервью.