Мег Вулицер – Исключительные (страница 99)

— Например, отоспаться, — сказала Эди. — Или, может быть, я наконец удалю наросты на ногах. Я давно их запустила. Сейчас мои ноги не похожи на человеческие. Прямо копыта какие-то.

Мэнни улыбнулся, глядя на нее.

— Это правда, — сказал он. — Так и есть.

— Иногда, — задумчиво сказала Эди, — наросты важнее искусства.

Муж кивнул.

— Открывая этот лагерь, мы думали, что сможем осуществить утопию, — сказал Мэнни. — И долгое время нам это удавалось. Когда ты, Жюль, сама приезжала сюда, здесь еще было здорово. Но лучшие времена уже давно прошли.

— Интересно, Мэнни, какие времена ты считаешь лучшими? — спросила Эди. И уже только они вдвоем принялись это обсуждать.

— Тысяча девятьсот шестьдесят первый год?

— Или, может быть, шестьдесят второй, — сказал Мэнни. — Да, хороший был год.

— Точно, — подтвердила Эди, и оба дружно закивали, вспоминая далекий образ того года.

— Конец шестидесятых, естественно, тоже выдался здесь ярким, — сказал Мэнни, — хотя несколько ребят всерьез попытались захватить директорский кабинет. Они называли себя ЛДО. «Лесной дух за демократическое общество». Тогда они меня просто достали. Ну и какое- то время у нас были все эти неприятности с ЛСД, помнишь?

— О, да. Была у нас такая девочка, арфистка Сюзи Берлинер. В три часа ночи отправилась нырять с трамплина, — вспомнила Эди. И снова супруги задумчиво и многозначительно переглянулись.

— А когда наступили восьмидесятые, — вновь повернулся к столу Мэнни, — казалось, что все изменилось. Ребята начали снимать эти чертовы музыкальные клипы и больше ничем не хотели заниматься. Каждый раз, когда появлялось что-то новое, нам приходилось чуть ли не палкой отбиваться.

— Пять лет — это неплохо, — неожиданно сказал Деннис, и явно удивленная Жюль повернулась к нему.

— Нет? — спросил он у нее. — Разве плохо?

— Деннис, нам нужно поговорить об этом, — ответила она. Он посмотрел на нее ошеломленно и сердито. Затем вновь обратился к Вундерлихам.

— Лично для меня большая честь, что вы так довольны тем, как мы руководили лагерем в это лето, — сказал им Деннис.

Жюль почувствовала, что по своему обыкновению краснеет, и сказала:

— Да, спасибо вам, Мэнни, Эди. Мы еще вернемся к этому разговору.

Когда чета Вундерлихов уехала, а весь лагерь собрался в рекреационном зале на поэтический слэм, Деннис и Жюль стояли в сумерках вдвоем на осаждаемом насекомыми холме.

— Я уже просто не понимаю, о чем ты думаешь, — сказал Деннис. — Сначала ты хотела приехать сюда, и я согласился: ладно, возвращайся к своим корням, давай попробуем. Потом у тебя появляется возможность это осуществить, закрепить, и ты вдруг понимаешь, что вовсе не этим хочешь заниматься. Потому что думаешь сейчас только о своих друзьях, об их браке и о своей роли во всех этих делах. А какова твоя роль в нашей жизни? Как насчет этого? Жюль, мы оба бросили работу. Ты оставила свою практику. Мы переехали из города сюда ради этой твоей идеи.

— Я не об этом думала, — сказала она.

— А о чем ты думала? Собиралась играть забавные роли в пьесах, чтобы все снова обращали внимание на тебя?

— Нет, — ответила она.

— А по-моему, именно об этом ты думала, — возразил Деннис. — Я это знал, ввязываясь в эту затею. Я должен был тебя предостеречь, но ты казалась такой воодушевленной, и я не хотел мешать.

— Деннис, чего ты хочешь от меня? — спросила Жюль. — Мои друзья расстались из-за меня. Как я могу не переживать?

— Это не из-за тебя, — сказал он. — Это из-за них. А ты сейчас здесь. Ты руководишь летним лагерем. Ты должна составлять бюджет вместе со мной, готовить информационные бюллетени, писать и отправлять родителям письма про их блестящих сыновей и дочерей. Но вместо этого ты погрузилась в какое-то глубокое, затерянное место в своем мозгу, какое-то жалкое место.

— Ах, жалкое?

— Безусловно. Посмотри на себя. Видела бы ты со стороны, как ты зарделась, когда этот пропащий братец Эш появился в лесу. И вот о нем ты говорила все это время? Когда я провожал того несчастного парня в клинику, он мне многое рассказал о том, как Гудмен, то есть Джон, собирался консультировать его по поводу его работ, стать его агентом. Я этим сыт по горло. Что говорили Вулфы своим детям: вы такие особенные, что общепринятые правила на вас не распространяются? Знаешь что? Все взрослеют, все стареют, и правила для всех одни.

— Почему ты так накинулся на меня? — плача спросила Жюль. — Потому что я не хочу подписываться на пять лет? Ты просто в восторге от того, что кому-то нужен, — она понимала, что подло так говорить, но уже не могла остановиться. — Что кто-то говорит: да-да, занимайся этой работой, мы довольны твоими результатами. Что нет опасности впасть в депрессию и сообщить бедной женщине, что она умирает от опухоли в печени.

— Да, — сказал Деннис. — Мне никогда никто не говорил, какой я классный. Но правда в том, что и среди вас нет таких уж классных людей. Твои друзья — золотозубый мистер неудачник и его лживая сестрица со своими драгоценными пьесами, которых я никогда не понимал, ну и да, великолепный Итан. Ты всегда их всех боготворила, они для тебя превыше всего на свете. И факт налицо: они не такие уж исключительные.

— Я никогда этого не утверждала.

— Ты только об этом и твердила. Только об этом. А я был добродушным мужем. А тебе этого мало, ты до сих пор мысленно с ними, их судьба тебя волнует гораздо больше нашей.

— Неправда.

— Ты хотела вернуться сюда, — сказал Деннис. — Но оказалось, что это довольно тяжело. И никто из вас никогда не работал здесь по-настоящему. Сплошное веселье. И знаешь почему? Потому что столь прекрасным в этом месте было не само это место. До чего же тут хорошо. Мы ставим пьесы! У нас есть танцы! Ваши дети в душе стеклодувы, и мы их воспитываем в этом духе!

Я отвечаю по электронной почте родителям, которые требуют, чтобы их дети ходили в мастерскую и выдували стекло. Родителям нравятся дети-стеклодувы, да? Ну, удачи взрослым стеклодувам — если в итоге эти же самые дети и в тридцать лет будут выдувать стекло, их родители будут считать, что они ничего не добились, — Деннис рвал и метал. — Жюль, этот лагерь — замечательное место, и тебе крупно повезло, что ты приезжала сюда, а я рад, что тоже это ощутил. Но когда ты сюда приезжала, больше всего воодушевляло то, что ты молодая. Вот это было лучше всего. Каждый хочет быть особенным. Но черт возьми, разве это главное? Большинство людей не обладают талантами. И что им теперь делать — убиться? Мне тоже это сделать?

Я специалист по УЗИ, и всего на минуту я стал управляющим летнего лагеря. Я учусь быстро. Осваиваю навыки, компенсирующие тот факт, что я совершенно не особенный.

— Прекрати, — перебила Жюль. — Не говори, что ты не особенный.

— А ты не обращаешься со мной как с особенным человеком, — сказал он. Его лицо горело, у них обоих лица горели. Она хотела прикоснуться к нему, но он увернулся и не удостоил ее взглядом.

Той ночью Деннис спал на первом этаже на старом, покрывшемся плесенью диване в гостиной. На следующий день они официально отклонили предложение Вундерлихов.

— Скажи им сама, я не хочу, — заявил Деннис.

Мэнни и Эди были потрясены и разочарованы, но не уничтожены. Другие выпускники «Лесного духа» явно рвались на эту вакансию; многие хотели получить возможность вернуться сюда. Стать директором хотела женщина, которая в восьмидесятые годы создавала в лагере сложные мозаичные фрески, и Вундерлихи готовы были предложить эту работу ей и ее партнерше, которых до этого держали про запас.

Жизнь в лагере продолжится своим чередом. Подростков будут и дальше проводить через эти ворота, а в конце лета выпускать обратно рыдающими, но окрепшими. Они будут выдувать стекло, танцевать и петь, пока могут, а потом те, у кого это не так хорошо получается, скорее всего, бросят эти занятия или будут браться за них вновь лишь время от времени — и, может быть, уже чисто для себя. Те же, кто удержится — или, быть может, тот единственный, кто не свернет с пути, — станут исключением. Восторг отпылает, останется лишь яркая, горячая искорка таланта, которая взметнется ввысь и явит себя миру.

Клиника в китайском квартале испытывала острый кадровый голод, и когда Деннис вернулся в сентябре, все вздохнули с облегчением. А Жюль возвращаться было некуда. Бывшая коллега, тоже социальный работник, предложила помочь с клиентами, и Жюль поблагодарила ее, но боялась начинать сначала и заново строить всю практику. Не было ни сил, ни уверенности. Она скучала по своим клиентам, но те не вернутся. Все разбежались: кто-то ушел к другим терапевтам, кто-то вообще махнул на это рукой. Дженис Клинг написала Жюль милую записку о том, как ей нравится работать с новой женщиной, к которой ее направила Жюль. Коллега убеждала Жюль дать объявления на нескольких сайтах, и когда она все же сделала это, описав себя как «заботливого, беспристрастного терапевта с творческим подходом к делу», то почувствовала себя лгуньей.

Реклама ничего не дала, возобновить практику не удалось. Предстояло задуматься о чем-то другом. По вечерам они с Деннисом сидели друг напротив друга в квартире за крохотным кухонным столом, зачастую ужиная чем-нибудь купленным «на вынос». Покидая Белкнап, они заключили перемирие, так как оба слишком устали, чтобы вновь раздувать конфликт, принципиальный и неразрешимый. Поскольку Жюль осталась не у дел, Деннис работал сверхурочно, на него свалилось больше обязанностей. В клинике он был во всех отношениях фигурой значимой, возвышающейся над преимущественно низкорослыми китайскими докторами и пациентами. Он как следует изучил свое дело, а после злоключений в «МетроКэр» стал бдительнее большинства коллег. Теперь же бдительность переросла в компетентность, он был востребован. Поскольку Жюль не работала и денег не хватало, Деннис попросил значительную прибавку и сильно удивился, когда получил ее. Оба знали: в семейной жизни бывают моменты, когда один из партнеров расклеивается и все держится на другом. Возможно, это и есть суть брака. После инсульта и депрессии Денниса все заботы легли на Жюль. Теперь же он взял эту роль на себя и не жаловался. Жюль очень переживала из-за того, что не может найти работу, но, кажется, ничуть не меньше угнетало ее расставание Эш и Итана. Эш до сих пор жила на ранчо в Колорадо, и Жюль завалила ее электронными письмами. Она упрашивала Эш хотя бы поговорить с ней по телефону, но та отказалась, она просто хотела забыться в работе.