Мег Вулицер – Исключительные (страница 101)

— Похоже на сон, когда находишь еще одну комнату в собственной квартире. Наверху оказался маленький сверкающий лофт с открытой кухней. Итан рассказал, что не раз ночевал здесь, когда засиживался на работе допоздна.

В глиняном горшочке осталось зимнее рагу. Итан принес на обеденный стол две тарелки. Они с Жюль сели друг напротив друга на фоне ряда темных окон.

— Я так давно не видела Мо, — сказала она за трапезой. — Он милый. И очень похож на Эш.

— Внешне они похожи. Я рад за них. Мо любит сидеть дома, когда не в школе, но и это ему тяжело. Пожалуй, тяжело всем, кроме Эш. Я пытался занять его работой на студии, но он такой нервный. Усаживал его сортировать почту, раскладывать по ящикам сотрудников, но иногда он вдруг начинал вскрывать письма, а однажды выкинул целую стопку. Все, конечно, только улыбаются, но шороху он наводит. Он может жить в пансионе до двадцати трех лет, а что будем делать потом — непонятно.

— До двадцати трех еще далеко, — ответила Жюль. — Пока что можно об этом не думать.

— Мне обо всем нужно думать.

— Вообще-то нет.

— Обязательно нужно. Мне придется начать все с нуля и выяснить, что вообще творилось в моей жизни. Хотя бы на ком я женился.

Жюль напряглась, она не хотела начинать этот разговор, но потом поняла, что именно для этого Итан позвал ее, и теперь уже не отвертеться. Она спросила:

— Зачем ты позвал меня, Итан?

— Я все просрал, Жюль. Не понимаю, как жизнь перевернулась с ног на голову. Я начал задумываться не только о том, что натворила Эш, но и о том, кто она вообще такая после этого.

— Погоди, — перебила Жюль. — Прежде чем мы перейдем к этой части, как насчет меня? Давай выясним это прямо сейчас. Ты ведь в курсе, что я знала о Гудмене.

Итан махнул рукой.

— Проехали. Что еще тебе оставалось делать? Ты им пообещала и осталась одна против всех. Я все понимаю. А вот с Эш до сих пор ничего не понятно. Я решил, что она принадлежит к определенному типу женщин, ты ведь понимаешь, о чем я, Жюль? Пожалуйста, скажи, что понимаешь. Она из тех, условно говоря, красоток, которые притягивают мужчин и умеют сделать им хорошо. Эти женщины элегантны, но слегка ранимы. Они умны, многими вещами интересуются. Могут руководить благотворительным фондом или театром. И все восхищаются их работой, потому что они изящны, благоразумны, служат какой-то глобальной цели. Хотя если вдуматься… да ладно! Феминистский театр? Эш? Ей наплевать было на чувства Кэти Киплинджер, и вот теперь она тут главная феминистка среди режиссеров? И в этом она никогда не видела противоречия, вряд ли ей такая мысль вообще в голову приходила. Потому что ее брат — это отдельная тема, он сам по себе. Заметь, она целиком посвятила свою жизнь Мо. Когда он заходит в комнату, она радуется. Она никогда не срывается из-за него. Звонит по телефону от его имени. Все эти годы она была потрясающей матерью, тут ничего плохого о ней сказать не могу. Она создала для нас прекрасный дом, полный заботы, в котором все хотят жить. Ее все любят. И ей практически все сходит с рук. Она милашка. И для меня она была чудом. Сложно не влюбиться в Эш. Она пленяет. Она прилагает усилия. Бетси была такой же, со всеми ее блюдами. Моя теща. Бедная Бетси.

— Бедная Бетси, — повторила Жюль.

Смерть Бетси Вулф на мгновение встала между ними.

— Я знаю, Эш думает, что родители оказывали на нее давление, требовали заниматься искусством и преуспеть, — сказал Итан. — Между тем сами они не были творческими личностями. В «Дрексель Бернхем» думали только о деньгах. Но все ее жалобы на давление, ну… уже ведь хватит, да? Совсем не обязательно всю жизнь об этом твердить. В это время я осознал: если тебя не пытают — не насилуют, не держат в клетке, не заставляют в тринадцать лет идти работать на фабрику, — если ничего такого нет, думаю, жаловаться не на что. Когда я занялся проблемой детского труда, Эш переступила через себя. Она видела то же, что и я, — я показал ей, — и она была потрясена до глубины души. Мне казалось, нас это захлестывало, я не мог уже это выдержать. А она все никак не могла забыть собственную маленькую драму, и я это понимаю. Оковы прошлого. По существу, каждый всю жизнь поет одну песню, вот у нее такая. Она прониклась идеей, что надо быть пай-девочкой, полезной девочкой, а в данном случае, значит, еще и лживой девочкой. Которая защищает своего ужасного брата.

— Думаешь, он настолько ужасен? Считаешь, он изнасиловал Кэти? — спросила Жюль, повышая голос.

— Он повел себя с ней слишком грубо, — ответил Итан. — Он не мог себе представить, что она не хочет продолжать то, чем они занимались. А никто и подумать о нем такого не мог; он всех очаровал. Вот и все, плюс беспомощность Кэти. Плохое сочетание. Так что да, думаю, он что-то натворил. Думаю, да.

Итан замолчал, а потом поправился:

— Взрослая часть моей личности так думает.

Он взглянул на Жюль в надежде, что она поддержит его, оставит свои скрытые подростковые комплексы, из-за которых слишком долго колебалась между «знаю» и «не знаю». Но она смогла лишь кивнуть.

— Но ничего этого больше нет, все в прошлом, — ответила Жюль. — Вот что важно.

— Знаю, — сказал Итан. — Помнишь тех двух детективов? Оба теперь не при делах. Который постарше — ушел на пенсию. А молодой, как его звали — Манфредо? Умер от сердечного приступа. Многие годы я упорно гуглил, хотел узнать, служит ли он еще, корпит ли потихоньку над делом Гудмена Вулфа. Может, поиск через гугл смертельно опасен для здоровья. Думала когда-нибудь о таком? Ты следишь за этими людьми, выясняешь, как у них дела, пока однажды не узнаешь, что они уже умерли. Даже «Таверна на лужайке» закрылась. И Гудмен, похоже, пропал. Потому что у него не было шанса повзрослеть. Он упустил этот шанс.

Итан снова замолчал и собрался с духом.

— Он… как бы лучше сказать… все еще тебе нравится? — неожиданно спросил он официальным тоном. — Ты что-то почувствовала, когда увидела его в лесу?

— Нет. Ничего. Только стыд.

Итан кивнул как будто с облегчением.

— Что до Кэти, — добавил он, — думаю, у нее сейчас все хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Я ее видел, — ответил он.

— Правда? Когда? Эш знает?

Итан помотал головой:

— Нет. Я впервые связался с ней после одиннадцатого сентября, когда пресса разносила ее в пух и прах. Посмотрел одно из тех интервью с ней — люди звонили в телевизионные студии, чтобы наорать на нее. И мне стало так хреново, что я раздобыл ее электронный адрес и написал ей: привет, мол, жаль, что так вышло. Дал знать, что помню о ней. Как ни странно, она ответила и предложила встретиться. Но она, кажется, заново все это пережила. В какой-то момент Кэти упомянула, что есть фонд помощи таким семьям, и в итоге я выписал чек на огромную сумму.

— Какой ты молодец.

— Не совсем. Думаю, меня мучило чувство вины. Ведь мы тогда просто плюнули на все — и на нее тоже.

— Я читала о ней статью к десятой годовщине атак, — сказала Жюль. — Ненавижу это слово: атаки. Просто вульгарно звучит. Но ей ведь в итоге удалось добиться медицинской страховки для тех семей? И некоторые извинились за то, что так на нее нападали?

— На это ушло несколько лет, — ответил Итан. — Было очень сложно, но да, Кэти справилась. Она так все устроила, что на выплаты семьям ушли миллионы.

— Вы и сейчас видитесь?

— Нет, — ответил он, помотав головой. — Мы много переписывались. Писал ей, когда решился вопрос с медицинскими страховками. Как я сказал, думаю, она в порядке. Кэти рассказывала, что у нее хороший муж, немецкий банкир, некто Краузе. Я спрашивал, как у нее сложилось с Троем. Ответила, что расстались навсегда, когда ей было восемнадцать. Еще рассказала, что много лет спустя, уже в тридцать с лишним, ходила смотреть, как он танцует у Элвина Эйли. Просто сидела в зале. Трой был великолепен, и вместо того чтобы загрустить о своей жизни и о невозможности танцевать, Кэти совершенно забылась. Искусство ведь так и работает, правда? Поглощает тебя. То, что натворил Гудмен, стало для нее ударом. Да, думаю, это было изнасилование. Но времени прошло уже достаточно. Так оно и выходит, что время лечит.

— Может, это как раз то, что нужно вам с Эш? — предположила Жюль. — Просто подождать, пусть время пройдет.

Итан ничего не ответил. Они немного посидели, потом он встал, громко заскрежетав стулом по полу, подошел к шкафу и достал бутылку вина. Жюль пошла за ним к длинному серому дивану, где они выпили вина «Бом-де-Вениз», золотистого и сладкого. Вкус взывал к сокровенной подростковой сущности, такое вино предназначено для людей, еще только вступающих во взрослый мир. Сейчас Жюль, успокоившаяся и переполняемая чувствами в компании Итана, вновь нуждалась в таком приятном хмельном напитке.

— Так ты думаешь, — начал Итан, — что он вернулся в Исландию?

— Да. Я уверена. Он живет там. Его вещи там. Ах, Итан, ты должен с ним встретиться. Это ужасно. Он выглядит как… маргинал. Уверена, Эш знает, где он. Но она сейчас не хочет со мной разговаривать. Меня все бросили.

— У тебя есть Деннис.

Жюль пожала плечами и поморщилась. А Итан спросил:

— Что? Разве нет? Что за физиономия?

— У нас все не так гладко. Из-за меня мы оба сначала бросили работу, а потом отказались от лагеря. Мне нравилось находиться среди подростков, но он был прав: я не хотела быть там и не быть при этом одной из них. Вообще мне больше нравилось работать с неудачниками, а не со звездами. А теперь мы вернулись сюда, я без работы, и семья держится на нем. Я просто болтаюсь туда-сюда, пытаюсь понять, что делать дальше, и когда пойду на собеседование — если вообще туда попаду, — точно не покажусь ценным кандидатом. Я в полном пролете.