Мег Вулицер – Исключительные (страница 48)

— В этом отношении дисбаланс просто невероятный, — говорила Эш. — Драматурги и режиссеры мужского пола доминируют, они подминают под себя все премии. Уверена, будь у них возможность брать мужчин на все женские роли, они бы так и сделали.

— Томми Тьюн — настоящая Голда Меир, — перебил Итан.

— В театре царит тот же мачизм, что и везде, — сказала Эш. — И это так же плохо, как… разведочное бурение нефти. В основе сексизма — ненависть, и я хочу попытаться изменить положение. Моя мать получила отличное образование в колледже Смит, но сразу же вышла замуж и никогда не работала по профессии. Я смотрю на нее и думаю, что она могла бы много кем стать. Искусствоведом. Куратором музея. То есть она была отличной матерью и отлично готовила, но ведь она могла бы стать еще и отличным специалистом. Я чувствую, что обязана ей, и поэтому должна сделать что-то для женщин. Может быть, это звучит самоуверенно, но я так чувствую.

Эш хотела стать режиссером феминизма. В 1984 году можно было сказать о себе что-то в этом роде и не стать посмешищем. Конечно, шансы добиться успеха у режиссеров были еще ниже, чем у актеров, — и еще ниже у Эш, из-за женского пола, — но недавно она поняла, что хочет найти способ посвятить этому жизнь.

Жюль, в свою очередь, попала в театр случайно, и провела там, может быть, чересчур много времени. Колледж был последней, долгоиграющей возможностью закрепиться там, и хотя в Нью-Йорке она позиционировала себя в качестве актрисы комического плана, недостаточно красивой для главной роли, но достаточно обаятельной для второго плана, она ценила возможность побыть в обществе тех, кто лучше нее. Она видела, как другие проходят сцену на курсах: кто-то неподражаем в эксцентрической комедийной роли, кто-то может имитировать множество разных акцентов. Жюль встречалась с ними и в коридорах перед прослушиваниями, где они сидели, вцепившись в свои фотографии, и во время самих прослушиваний. Как и она, все они понимали незначительность своего места в театральной иерархии, сражались друг с другом за небольшие, жизненно важные и время от времени привлекающие внимание роли. И они были хороши в своем амплуа, они были лучше нее.

— Да, — согласилась с Итаном Жюль. — Я не Марджери Морнингстар.

— Итак, кем еще ты себя можешь представить? — спросил он.

— Мне прямо сейчас решать?

— Я дам тебе пару минут, — сказал он. — Прислушайся к себе.

Воцарилось молчание, и он услышал, как она что-то жует. Он задумался, что бы это могло быть, и в итоге сам почувствовал, что проголодался, и потянулся к журнальному столику за пачкой чипсов. Стараясь не шуметь, он потянул края пакета в стороны; пакет открылся с тихим шипением, и он начал есть. Вместе с Жюль они хрустели чисами, или что там у нее было, без всякого стеснения.

— А что ты ешь? — наконец спросил он.

— Это целомудренная версия «Что на тебе надето?»

— Типа того.

— Крекер, — сказала она.

— А я чипсы, — сказал он. — И то, и другое оранжевое, — заметил он без особой цели. — У нас у обоих сейчас оранжевые языки. Нас опознают по цвету языков.

Они еще немного похрустели, будто прогуливаясь по опавшей листве. Эш снеками не баловалась. Как-то раз Итан застал ее за задумчивым поеданием помидора, выросшего на их подоконнике. Она просто держала его в руке, откусывала и жевала, будто персик или сливу.

— Ну, — наконец сказала Жюль, — я знаю, это прозвучит высокопарно, но, пожалуйста, не дразнись, потому что это не шутка, Итан. Иногда я представляла, что помогаю людям, которые страдают. Когда отец умер, я замкнулась в себе. Ни разу не пыталась поддержать маму, хотя бы задуматься, не нужно ли ей чего-нибудь. Я была чудовищно зациклена на себе.

— Тебе было пятнадцать, — напомнил он. — Это нормально для пятнадцати.

— Но мне уже не пятнадцать. Я же в колледже изучала психологию. В первый год учебы я, вся из себя несчастная, записалась на психологическую консультацию и познакомилась с поистине чудесным соцработником.

— Итак, что-то начинает вырисовываться, — сказал Итан. — Продолжай.

— Стать психотерапевтом — интересная мысль, — сказала Жюль. — Получить корочки, и все такое. Но мама мне помочь не сможет, и я навсегда погрязну в долгах за обучение.

— А нет менее дорогостоящих способов? Может, стать соцработником, как тот, с которым ты познакомилась в колледже? Это не дешевле выйдет?

— Разумеется. Деннис считает, мне в любом случае нужно в магистратуру.

— Ему нравится эта мысль?

— О, ему нравится все, что нравится мне, — сказала Жюль. — И он не жалеет, что выучился на УЗИ-специалиста. Называет это своим лучшим решением в жизни. Разумеется, у него, — сказала она сухим голосом, — были отличные лекции, замечательная команда по лакроссу и увитый плющом кампус. Да что там, даже гимн был.

— Да ты что, правда был? — переспросил Итан. — Я заинтригован. Расскажи мне, что за гимн был у будущих специалистов по УЗИ?

Жюль замолчала, задумавшись. И вновь заговорила:

— Это The Beatles, — сказала она. — В общем… Песня «Я вижу тебя насквозь».

— Идеально, — сказал Итан, и это описывало его отношение к ней в целом, он хотел бы никогда не вешать трубку и не заканчивать этот разговор.

— Серьезно, — сказала Жюль. — Для Денниса это стало отличным выходом. Раньше он не знал, чему себя посвятить, кем стать. В колледже у него был серьезный нервный срыв, и это выбило его из колеи. Это не работа его мечты, но она ему нравится, приносит облегчение. Так что да, если я тоже пойду учиться, он будет только за. Но ты… у тебя точно есть однозначное мнение на этот счет. Не в том плане, что единственно верное, разумеется.

— На этот счет я однозначно согласен с Деннисом. У тебя точно получится, — сказал Итан. — Людям понравится говорить с тобой.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, мне же нравится.

Вскоре после этого Жюль подала заявление в школу социальной работы при Колумбийском университете, и ее приняли на стипендию, а также посодействовали с получением студенческой ссуды. Она с облегчением отказалась от необходимости каждую неделю покупать журнал Backstage и торчать в кафе с желтым маркером, представляя, что ее могли бы пригласить на одну из упомянутых в нем ролей. Актерство было забыто, а вместе с ним и неприятное воспоминание о старухе в тюрбане, утверждавшей, что она никуда не годится, и мечты о всеобщем внимании — настолько всеобщем, чтобы аж в жар бросало.

Кроме того, ее достала работа в кафе «Ла Белла Лантерна», посетители которого были скупы на чаевые, а в конце дня волосы пропитывались запахом эспрессо; и никой «Джи, великолепный аромат ваших волос» с этим запахом не справлялся. Теперь, в Колумбийском, ее волосы снова приобрели нейтрально сладковатый запах, и учеба давалась легко, не считая кошмарной статистики. Но Деннис помогал ей, сидя рядом с ней в постели в окружении страниц невразумительных раздаточных материалов, и в итоге по этому предмету Жюль получила свою заслуженную четверку с минусом.

Вскоре она получит диплом и начнет работать в психиатрической больнице в Бронксе, где уже проходила интернатуру.

В итоге, под контролем супервизора, Жюль начнет частную практику. Это был новый план, кардинально отличавшийся от старого и занявший его место.

Социальная работа нравилась Жюль, и Итан был рад этому. В последнее время они все меньше и меньше говорили о том, что она изначально хотела делать, и все больше о том, чем она планировала заняться теперь. У нее был короткий период траура, а потом она, казалось, приняла обновленную версию своей жизни. Но Итан, несмотря на то, что уйти из «Смехачей» было интуитивно хорошим решением, он лишился того, к чему мог бы стремиться. Он хотел, чтобы Жюль поговорила с ним так же, как и он с ней. Разговор с ней отличался от разговоров с Эш, которая безраздельно доверяла его интуиции и хотела, чтобы он был счастлив. Жюль была куда более критичной; она всегда говорила вслух, если считала что-то плохой идеей, а не просто отвечала «да» на все, что он предлагает. Но ему придется сказать ей: «Я совсем запутался». А этого он сделать не мог, потому что тогда она сочтет его отчасти достойным жалости, а он изо всех сил пытался выкарабкаться из этой зоны, с тех самых пор как совершил ошибку, поцеловав ее много лет назад в анимационной мастерской.

Однажды, через несколько дней после возвращения с Мауи, Итана пригласил пообедать отец Эш.

— Давай встретимся у меня в офисе, — сказал Гил Вулф. Итан понимал, что эта встреча требует галстука, и почувствовал некоторую подавленность. Разве смысл быть художником, или хотя бы часть этого смысла, не в том, чтобы не носить галстук?

И почему Гил вообще приглашает его на ланч одного? Итан и Эш встречаются семь лет, и были в ссоре всего один раз, в начале колледжа, когда Эш в Йеле напилась и переспала с парнем в общаге, или в университетской «опочивальне», как пафосно называли они свои общежития. Парень был с примесью крови навахо, с экзотической внешностью и смуглой кожей — и после вечеринки оно «как-то само так получилось», как сказала Эш. Итан был настолько зол и шокирован, что ему казалось, будто собственные потроха вот-вот разорвут его, он просто не мог их в себе удержать. Удивительно, что он не разбил шумную старую машину своего отца, возвращаясь из Нью-Хейвена. Итан и Эш не разговаривали пять недель, и за это время он создал уродливую, злую анимационную короткометражку «Сучка» — об убийственном предательстве между двумя муравьями на пикнике.