Мег Вулицер – Исключительные (страница 37)

— Но и я тоже! — воскликнула Жюль. — Не он один. И, кстати, я там тоже была по стипендии, просто чтобы ты знала.

На Кэти это не произвело впечатления.

— Дело в том, что это место вовсе не является тем, на что претендует, а ты оказалась в плену некой фантазии, и теперь вообще ничего не можешь понять. А я могу.

Кэти замолчала, а затем губы ее ожесточенно сжались.

— Из всех вас выяснить, каково мне сейчас, удосужился только Итан, — сказала она.

— Итан? — Жюль по-настоящему удивилась.

— Да. В ту первую ночь, когда это случилось, он оставил на автоответчике моих родителей длинное, вымученное, в стиле Итана, сообщение.

— Я этого не знала.

— И он до сих пор мне звонит. По большей части я разглагольствую, а он слушает. Никогда не советует преодолеть это наконец, или встряхнуться, или что там еще, по мнению остальных, мне надо сделать.

— Иногда, — призналась она, — я даже сама звоню ему.

— Ты звонишь Итану? Мне и в голову не приходило.

Дик Педди прямо сказал, что им нельзя разговаривать с Кэти; Итан, по-видимому, просто проигнорировал этот приказ, не договариваясь ни с Эш, ни с кем-либо еще.

— Но вы, остальные, боже ты мой, — сказала Кэти. — Вы все были моими самыми близкими друзьями — не так чтобы у нас с тобой когда-нибудь было много тем для разговора, давай уж начистоту.

Жюль не смогла как следует объясниться. Здесь она говорила все не так, с самого начала. Однажды в лагере на занятиях по импровизации Жюль разыгрывала сценку по мотивам «Любовной песни Альфреда Пруфрока», и ей пришлось произнести реплику, обращенную к мальчику, сидевшему напротив нее за чайным столиком, как Кэти сидела напротив нее сейчас. Она посмотрела мальчику в глаза и сказала: «Я вовсе не это хотела сказать. Это не так, совсем не так».

С Кэти такой номер не пройдет.

— Мы должны были попытаться поговорить с тобой, — сказала Жюль. — Ты права, действительно надо было. Но это было сложно. Адвокат очень настаивал. Это меня пугало. Я никогда раньше не попадала в такую ситуацию.

— По правде сказать, меня от тебя тошнит, — ответила Кэти, наматывая на шею свой вязаный шарф. — Когда же ты научишься думать самостоятельно, Жюль? В конце концов ведь придется. Вполне можно было бы начать уже сейчас.

Затем подростковая версия Кэти Киплинджер исчезла из кофейни и незамедлительно ушла от них. 25 лет спустя она вернется, пройдя через временной портал, изменив свой облик, превратившись в женщину позднего среднего возраста. Волосы ее будут окрашены в тот же соломенный, некогда естественный цвет, груди уменьшатся хирургическим путем после хронических проблем со спиной на протяжении двух десятилетий, а ее нервное лицо засияет от крема «Ретин-А» низкой концентрации и от периодически наносимых косметических кислородных масок, но напряженность так и не будет снята и преодолена.

— Вот, пожалуйста, — произнесла официантка, небрежно уронив на стол счет. Кэти выпила шесть «Табов». Жюль заплатила за них, а потом в тусклой дымке села на метро и добралась до квартиры Вулфов, где ее поджидала Эш, вся на нервах.

— Ну? — спросила Эш. — Что она сказала?

Жюль бросилась лицом вниз на заваленную всяким хламом кровать подруги и вымолвила:

— Она совершенно не в себе.

— Ну и что?

Жюль села.

— Что значит «ну и что»? Тебя не интересует, почему она совершенно не в себе? Если бы она успешно преодолевала все это, разве она была бы в таком состоянии? Разве это не было бы чистым притворством? Чем-то более фотогеничным, что ли, да просто работой на публику?

После нескольких секунд тишины Жюль повернула голову, чтобы видеть Эш на вращающемся стуле за письменным столом. Даже под таким углом она могла разглядеть, что настроение ее подруги изменилось. Эш встала и сказала:

— Думаю, тебе сейчас лучше поехать домой, Жюль.

Жюль резко выпрямилась.

— Что такое? Почему?

— Потому что я не могу поверить, что ты это говоришь.

— Мы даже не можем обсудить такую возможность? — спросила Жюль. — Ведь Кэти тоже наша подруга. Она и раньше ни с чем не могла справиться. Она выглядела по-настоящему измученной, Эш. Видела бы ты ее ногти.

— При чем тут вообще ее ногти?

— Они все искусаны, как будто их съел каннибал.

— Значит, из-за ее ногтей мой брат виноват?

— Нет. Но я просто думаю, что по отношению к ней мы должны…

— Уйди, пожалуйста, — сказала Эш Вулф, и она действительно двинулась к двери и протянула руку. Покрасневшая, потрясенная, Жюль вышла из комнаты и пошла по коридору мимо вереницы семейных фотографий. Вдалеке она увидела, как в гостиной Гудмен в наушниках тупо качает головой под сокровенный глухой ритм.

Прошло почти две недели невыносимого отчуждения. У себя в Хеквилле Жюль ежилась и спотыкалась, безучастно проходя по школьным коридорам и не обращая внимания на происходящее на уроках. Если нельзя находиться в «Лабиринте» рядом с Эш, Гудменом и их родителями, то в чем вообще смысл? Иногда на связь выходил Джона, а Итан пытался подбадривать ее по телефону каждый вечер.

— Эш успокоится, — говорил Итан.

— Не знаю. Как тебе удается ходить по этому канату? — спросила его Жюль. — Все тебя любят и уважают, что бы ты ни сделал.

На линии наступила тишина, слышалось только сопение Итана. Наконец он сказал:

— Дай сообразить. Ну, может быть, дело в том, что я не спешу с выводами.

— Кстати, — продолжил он после еще одной паузы, осторожно, стараясь не слишком расстроить ее теми словами, которые он сейчас произнесет. — Вчера вечером мы с Джоной ужинали в «Лабиринте».

— Ух ты.

— Ага. Твое отсутствие было очень непривычным. Но даже если бы ты была там, все равно ощущения были бы странные. Бетси приготовила морского окуня с орцо.

— Что такое орцо?

— Новая разновидность пасты, по форме похожа на рис, но крупнее. Тебе понравится. Еда была вкусной, но настроение там стало еще хуже. Все они до смерти боятся суда, но никто об этом не говорит. Гудмен привык, чтобы все складывалось в его пользу. Даже когда он вылетел с подготовительных курсов, его пристроили в Уолден. И он мощный парень. Не может поверить, что на сей раз не складывается, что нет у него никаких подушек безопасности. Он считает, что сейчас его дела, быть может, и вправду плохи. После ужина отвел меня в сторону и объяснил, что считает необходимым сообщить мне, что ничего плохого он не сделал. Я сказал Эш, что не мое дело оценивать, что произошло и что должно случиться теперь. Я сказал, что для этого есть суд — как будто я хотя бы приблизительно понимал, о чем говорю. Мои познания в этой области практически ограничены тем, что мы с папой всегда смотрели сериал «Оуэн Маршалл, советник адвокатов».

— Эш что-нибудь говорила обо мне? — спросила Жюль.

— Сказала, что по тебе скучает.

— Она же на меня очень злится.

— Вовсе нет, — возразил Итан. — Уже не злится. Я все уладил. Ей неловко, что она выгнала тебя из квартиры. Она хотела бы взять свои слова назад, но думает, что ты ей не позволишь.

— Позволю.

Так Итан помирил подруг. Он отказался пробовать уладить судебную тяжбу между Гудменом и Кэти — нельзя мешать судопроизводству, объяснил он, — но с удовольствием помог Эш и Жюль восстановить дружбу. Позднее в тот же вечер Эш позвонила Жюль и сказала:

— Мне очень жаль, что я так себя повела. Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь, но надеюсь на это.

Жюль ответила: да, конечно, она уже простила. Жюль не надо было заявлять, что Гудмен не сделал ничего дурного; вместо этого ей пришлось лишь согласиться, что ситуация ужасна и что суд отвергнет ложные обвинения; пришлось также согласиться вновь приехать в «Лабиринт» в ближайшие выходные.

В последующие недели из всей компании хоть что-нибудь говорил о Кэти Киплинджер только Итан.

— Я разговаривал с ней вчера вечером, — объявил он однажды, когда все сидели вместе на скамейке в Центральном парке под холодными солнечными лучами.

— С кем? — уточнил Джона.

— С Кэти.

Гудмен и Эш искоса и пристально взглянули на него.

— Кэти? — переспросил Гудмен.

— Кэти? — повторила Эш.

— Надеюсь, вы мило побеседовали, — сказал Гудмен.

— Знаю, вам трудно это понять, — ответил Итан. — Ясное дело.

— Я просто не могу поверить, что ты с ней разговариваешь, Итан, — сказала Эш, прикурив сигарету и протянув спичку брату, который тоже закурил.

— Понимаю, почему вы к этому так относитесь, — сказал Итан. — Я просто хотел, чтобы она знала: я думаю о ней. Мне показалось, что важно донести это до нее.