Мег Вулицер – Исключительные (страница 27)

— Хорошо, — оценила мать, когда он появился в кухонной зоне лофта. — Не собиралась ничего говорить, но так гораздо лучше.

В последнее время она чаще бывала дома, сидела за столом с сигаретой, газетой и пачкой контрактов. Сюзанна еще могла собирать полные залы, хотя и не такие большие. Теперь билеты на ее концерты порой брали не в партер, а на галерку. В эти дни она время от времени выступала в каких-нибудь загородных точках с дорогими горшочками фондю и минимальными заказами из двух напитков. Пока тянулись семидесятые, ее слушатели заметно старели, превращались в потребителей нежных блюд и все более тонких вин, но старела, конечно, и Сюзанна. Порой Джона смотрел на мать и видел: хотя она еще красива, выглядит гораздо лучше других матерей, теперь она больше не похожа на милую девочку-хиппи в пончо, которую он помнил с раннего детства. Особенно запомнился Джоне момент, когда он сидел рядом с ней в гастрольном автобусе во время ночного переезда, уткнувшись головой в ее плечо, а нити пончо щекотали ему ресницы в полутемном, сонном автобусе. Как у многих певиц, сила Сюзанны Бэй, чувственная, мягкая, политически окрашенная, по крайней мере отчасти обитала, как всегда казалось, в ее волосах. Теперь же длинные волосы немного старили ее, и он боялся, что она обретет тот самый облик ведьмы средних лет, который культивировали некоторые взрослые длинноволосые женщины.

Джона защищал ее, хотя она его никогда особенно не защищала. Он не позволял ей защищать его, не рассказывал о происходящем в компании Барри Клеймса, так что же ей полагалось сделать? Поражало и ужасало, что она сохранила дружбу с Барри, и они иногда вместе появлялись на концертах фолк-музыки, ходили ужинать в город или по пути. Джона и думать не желал о Барри Клеймсе, поверить не мог, что ему надо выслушивать рассказы о Барри даже сейчас, после того, как в его детстве тот целый год накачивал его наркотиками, терроризировал, воровал его музыку.

С тех пор как Джона начал проводить приносящие облегчение летние месяцы в «Лесном духе», он твердо настроился сосредоточить мысли на своих друзьях, а не на этом человеке. Лето в Белкнапе было необыкновенным, как и уверяла его мать, но в этом году Сюзанна появилась с Барри, о боже, и Джона так разъярился, что не знал, что делать. Он ринулся с холма и помчался к своему вигваму, где лежал в удушливой тьме; к счастью, никто туда за ним не последовал, хотя он предполагал, надеялся, что кто-нибудь это сделает — мальчик, несуществующий мальчик-утешитель.

Теперь Джона и остальные стояли в золоченой кабине лифта в «Лабиринте», поднимаясь. По части дизайна у родителей Вулфов был отменный вкус, всегда думал Джона с тех пор, как впервые побывал в квартире Эш и Гудмена, хотя этот вкус был еще и непрост, требовал усилий. Стены выкрашены в сочные и задумчивые цвета, всюду разбросаны разнообразные подушечки. Пес Вулфов, весело скачущий золотистый ретривер по кличке Нудж, радостно обнюхал всю компанию, но в итоге никто не обращал на него внимания. Джона и его друзья разбрелись, осваивая разные комнаты. У Вулфов была отличная стереосистема с огромными колонками, но на Джону это не произвело впечатления. В городском лофте матери на Уоттс-стрит с пустыми белыми стенами и простыми деревянными полами стереосистема была шикарной, датской, гораздо лучше этой. Уж о чем о чем, а о качестве звука Сюзанна Бэй точно заботилась. Аппаратура Вулфов относилась к высшему классу, но это был лишь один из многих подобных вариантов. Джона думал о том, как Эш и Гудмен росли среди вещевого изобилия. Упав, кто-то из них тут же оказывался на подушке; в «Лабиринте» к их услугам было все необходимое на целую жизнь.

А пока что, вместе перекусив в гостиной, они молча разбились на парочки. По задумке, как будто это само собой разумеется, прекрасный Джона Бэй оказался с прекрасной Эш Вулф, и поскольку это был ее дом, она спросила, не хочет ли он взглянуть на ее комнату. Он уже бывал там, но почувствовал, что сейчас увидит ее с другой стороны.

Они упали на ее топкую кровать, небрежно и как попало окруженную куклами персонажей, собранными за все эти годы, пока их сначала любила маленькая девочка, а потом разбрасывала беспечная отроковица с друзьями. Джона с удовольствием спал бы здесь с Эш и животными, просто спал бы себе и спал. Но вот она рядом с ним на кровати, тяжелая дверь закрыта, и на самом деле, хоть он и понимал, что не чувствует к ней никакого влечения, Эш Вулф напоминала необычный и красивый предмет. Ему всегда нравилось смотреть на нее, но ни разу не довелось до нее дотронуться. Он не испытывал потребности ощутить это прикосновение — она же не была веселым, стремительным длинноногим мальчиком. Теперь, впрочем, он стал прикидывать, что, может, и неплохо было бы ее потрогать. Они всегда считались в компании самыми красивыми; хоть она и девчонка, прикоснуться к ней, возможно, так же приятно, как к самому себе.

— У тебя такие потрясающие глаза, Джона. Почему мы не сделали этого летом? — спросила Эш, когда Джона неуверенно попробовал потереться ладонью об ее предплечье. — Мы потеряли драгоценное время.

— Ага, это была большая ошибка, — сказал он, хотя это была неправда. Конечно, прикасаться к ее руке приятно, но этому шелестящему движению недостает остроты. Они лежали, прижимаясь друг к другу, и оба сомневались.

— Мне так хорошо, — сказала Эш.

— Мне тоже.

В постели обычно говорят такие вещи — «мне хорошо» и «мне тоже»? Или чаще молчат, не в силах вымолвить ни слова, зачарованные, или же кричат и скачут, как обезьяны? Раньше Джону целовали девочки в лагере, и на вечеринках в школе Далтона, и он вежливо целовал их в ответ, хотя в последние годы в такой ситуации старался представлять себе мальчиков, и в его воображении милая девичья головка превращалась в вихрастую голову смеющегося гибкого отрока.

Он нравился многим девочкам и минувшим летом в «Лесном духе» ходил за руку с белокурой пианисткой Габби. Джона по-доброму относился к этим красоткам, которые ему симпатизировали. Эш была просто самым ярким примером такой девчонки.

Любовь же, казалось ему, должна обладать поистине наркотической силой. Как будто жуешь резинку «Кларкс Тиберри» с подмешанной в нее смесью, а потом ощущаешь, как повсюду вокруг взрываются твои нейроны. Именно этот момент вспоминал он всякий раз, когда считал, что сходит с ума. Он мог точно зафиксировать ту самую долю секунды, когда в него попадал наркотик. Джоне немного хотелось испытать то ощущение — не слишком сильно, самую малость, — но ему было безразлично, скучновато и спокойно.

В постели Эш Вулф друзья очень долго целовались. Это был марафон поцелуев, не возбуждающий, но и вовсе не плохой, потому что Эш напоминала что-то вроде цветущего луга. Она казалась ходячей версией собственной спальни, изобилующей потайными уголками, сюрпризами и удовольствиями. Ее слюна была водянистой и безобидной. Солнце мерцало над Центральным парком, день угасал, а поцелуи так и не перешли во что-то большее, и это было действительно прекрасно.

Выходя из спальни Эш и все еще держа ее за руку, Джона ощутил, что сегодня вся их компания всерьез разбилась по парочкам. Гудмен и Кэти исчезли в комнате Гудмена и очень далеко зашли вдвоем, возможно до конца, и Джона вспомнил, как однажды в вигваме мельком увидел огромный болт Гудмена, когда парни переодевались, отправляясь купаться. Размер этого орудия потряс его, заставил отвернуться, а затем осторожно повернуться обратно, хотя к этому моменту член уже спрятался в облегающие трусы, где превратился в многозначительно ниспадающий изгиб.

Дверь у Гудмена закрыта, объявила тем временем Эш, быстро пройдя по холлу для проверки. Джона представил себе хаос, царящий в комнате Гудмена, годами не заправляемую постель, наполовину готовые и заброшенные архитектурные модельки, одежду, которую он швырял повсюду, просто потому что можно. В понедельник утром первым делом явится домоправительница Фернанда, вот тут она и встанет, в комнате Гудмена, среди подросткового зловония, складывая, разглаживая и дезинфицируя. Джона внезапно представил себе, как Гудмен пристраивается между крепких ног Кэти Киплинджер, этот образ взбудоражил, и он отбросил его прочь.

А вот Жюль с Итаном, они-то где? Надо полагать, эти двое, самые невзрачные в группе, тоже наверняка уединились и ласкаются. Он знал, что в течение лета они пытались стать парой, хотя Итан в конце концов сказал, что между ними на самом деле ничего не было.

— Она просто мой друг, — признался он. — Мы так договорились.

— Ясно, чувак, — ответил Джона.

Идя вслед за Эш по холлу, ведущему в гостиную, и направляясь в кухню, чтобы попить чего-нибудь после всех этих поцелуев, Джона услышал звук и повернулся. На полу за кушеткой, в алькове большой помпезной гостиной, сидели Жюль с Итаном. Что они тут делают? Ни секса, ни даже поцелуев. Играют в настольную игру «Трабл», которую выкопали из ящика под сиденьем у окна, где хранятся все сокровища игорных вечеров семейства Вулфов за многие годы: «Трабл», «Жизнь», «Монополия», «Скраббл», «Морской бой» и еще пара малоизвестных игр под названиями «Символограммы» и «Каплуи!», о которых никто за пределами семьи Вулфов, понятное дело, никогда не слышал.