Мег Вулицер – Исключительные (страница 25)
— Послушай, — сказал Барри в какой-то момент, когда день уже клонился к закату, — почему бы тебе не поиграть еще на гитаре — может быть, попеть еще какие-нибудь забавные слова. Так ты потратишь свою творческую энергию с толком, чувак.
И тут Джона заиграл, а Барри призывал его спеть. Слова лились из Джоны, и Барри они казались замечательными, он сходил в другую комнату за магнитофоном, вставил кассету и запустил ее. Джона пел слова, в большинстве своем бессмысленные, но это же здорово, когда тебя называют «чувак», вот он и запел голосом Барри Клеймса.
— Сделай-ка мне сэндвич с арахисовым маслом, чувак, — пропел он якобы на меланхолический лад, и Барри сказал, что это бесценно.
Так продолжалось почти час, и Барри переставил кассету на обратную сторону.
— Спой что-нибудь про Вьетнам, — попросил Барри.
— Я ничего не знаю про Вьетнам, — ответил Джона.
— Да ладно, куда там. Все ты знаешь о грязной войне, которую ведет наша страна. Мама брала тебя с собой на марши мира, однажды и я ходил с вами, помнишь? Ты как мистик. Дитя-мистик. Неиспорченный.
Джона закрыл глаза и запел:
Барри уставился на него.
— А где эта страна, про которую ты поешь?
— Сам знаешь, — ответил Джона.
— Ты про смерть? Ничего себе, да ты тоже умеешь нагнать мрачняка. Не уверен, впрочем, насчет «грязной грязи», но нищим выбирать не приходится. Идея сильная, и даже мелодия хорошая. Из этого и впрямь могло бы что-то выйти.
Он протянул руку и легонько потрепал Джону по щеке.
— Неплохо сработано, парень, — сказал он и, довольный, щелчком выключил магнитофон.
Но Джона, хоть и закончил играть на гитаре и сочинять слова, до конца дня продолжал бредить. Если он смотрел на колоду для разделки мяса в огромной кухне, древесное волокно плыло, словно это была целая колония живых существ, разглядываемых под микроскопом. Древесное волокно плыло, стены пульсировали, а движущаяся рука оставляла след. Быть шизофреником — это сильно выматывает, это все-таки ужасно. Джона сел на пол в гостиной дома, обхватил голову руками и заплакал.
Барри стоял и смотрел на него, не зная, что делать.
— Вот же фигня какая, — пробормотал он.
В конце концов явились два других участника The Whistlers в компании нескольких фанаток.
— Кто этот малыш? — спросила красивая девушка.
На самом деле ей самой на вид не больше шестнадцати, заметил Джона, ближе к его собственному возрасту, чем к мужскому, но она, как и остальные, недосягаема. Он был совершенно один.
— Похоже, он вырубается, — сказала она.
— Я шизофреник, как мой двоюродный брат! — признался ей Джона.
— Ого, — сказала девушка. — Правда? Ах, бедный малыш. У тебя раздвоение личности?
— Что? Нет-нет, — сказал Барри. — Тут кое-что другое. И он не шизофреник, он просто сильно переживает.
— Его мать — Сюзанна Бэй, — добавил он для усиления, и у девушки глаза на лоб полезли. Барри подошел к Джоне и присел рядом.
— С тобой все будет отлично, — прошептал музыкант. — Обещаю.
И действительно к тому времени, когда Барри отвозил Джону обратно, галлюцинации стихли. Остались лишь отдельные бледно-розовые и зеленые пятнышки на белой поверхности. И все же эти галлюцинации затаились, напоминая Джоне, что могут вернуться в любой момент.
— Барри, я свихнулся? — спросил он.
— Нет, — ответил бывший возлюбленный его матери. — Просто у тебя очень развито воображение. Таких, как ты, мы называем по-особому: славный старина.
Он попросил Джону ничего не рассказывать матери о том, как он себя чувствовал сегодня.
— Знаешь ведь, как матери переживают, — сказал Барри.
Джона не расскажет ей о случившемся. Он не мог так разговаривать с ней: она не такая мать, а он — не такой сын. Она любила его и всегда заботилась о нем, но главное ее счастье заключалось в работе; он с этим мирился. Ему это даже не казалось неестественным. Почему работа не должна приносить ей больше счастья, чем мальчик со своими потребностями? Ее работа склонялась к ее потребностям. У нее был врожденный выдающийся голос, она и на гитаре играла превосходно. Сочиняла отличные песни — не великие, но голосом своим она их возвышала, так что они казались великими. Мир, в котором вырос Джона, был наполнен ранними звонками и фургонами, набитыми аппаратурой, а временами случался марш на большой аллее в Вашингтоне, который к их прибытию обычно бывал уже никаким не маршем, а просто очередным грандиозным концертом, проводимым на улице. Кто-нибудь всегда вел Джону вверх по отдельному металлическому трапу в самолет; порой он мог забыть в гостиничном номере свой фонетический учебник, и в следующий город ему присылали новый. Он проводил много времени в одиночестве — собирал машинки из «Лего» и сам себе рассказывал, что умеют делать эти машины.
Сюзанна Бэй написала песню о своем сыне, которая если и не стала таким гимном, как «Ветер нас унесет», то по крайней мере еще пару десятилетий приносила впечатляющие отчисления. Песня «Мальчик-бродяга» в итоге провела Джону через Массачусетский технологический институт.
— Я вам говорю, она в буквальном смысле слова это делает, — объяснял Джона друзьям, когда все отправились в колледжи. — В «Меррилл Линче» есть фонд моего имени, он прямо так и называется — «Денежный рыночный фонд Мальчика-Бродяги», так что мне всегда будет хватать на учебу и расходы.
Если бы галлюцинации в компании Барри Клеймса были единичным эпизодом в 1970 году, полагал Джона Бэй, то этот опыт мог бы просто пополнить его жизненные впечатления. Он мог бы даже испытывать по этому поводу некую странную гордость. Но казалось, что весь следующий год группа The Whislers непременно попадала туда, где была Сюзанна. Они выступали на одних и тех же фолк-фестивалях, делили сцену за сценой, и Барри разыскивал Джону, словно они и впрямь друзья. Согласно этой легенде, Джона жаждал освоить банджо; он и не пытался это оспорить. Он действительно изучил банджо, его гитарная техника в тот год тоже улучшилась, но в промежутках между уроками он ходил в гости к Барри и, находясь там, всякий раз вскоре впадал в галлюцинации, сидел и сочинял фрагменты песенок, которые Барри прилежно записывал на магнитофон. Однажды Джона выдал целую песню о персонаже по имени Моллюск-эгоист, и Барри счел ее особенно забавной. Джона пел что в голову взбредет:
— Последние две строчки слегка неумелые, — сказал Барри. — Себялюбие ни с кем не «случается». Просто люди так себя ведут. К тому же ты втискиваешь слишком много слов. А «правда-правда» — это в песне совсем не звучит. Но ничего, задумка отличная. Моллюск-эгоист хочет захапать целый океан! Не слабо, да ты прямо-таки гений, чувак.
Барри никогда не отвозил Джону обратно в отель, пока тот не придет в себя.
— В смысле — пока не станешь таким, какой ты в обычном мире, — объяснял Барри. — А не тем славным стариной Джоной, каким тебя делает творческое воображение — похоже, не без моего участия.
Джона никогда никому не рассказывал, какие чувства он испытывает, часами оставаясь наедине с Барри, и ни разу никто не заподозрил ничего необычного. Сама Сюзанна радовалась, что Джона обрел в жизни отеческую фигуру; его биологический отец, говорила она ему в детстве, был мужчиной на одну ночь, фольклорным архивистом из Бостона по имени Артур Уиддикомб, с которым она познакомила Джону, когда ему было шесть лет. Артур был серьезным молодым человеком, выглядящим старше своих лет, в потрепанном пиджаке, с аристократическими чертами лица и такими же длинными ресницами, как у сына. Он сжимал в руках старый портфель, битком набитый академическими трудами об истории американской народной музыки и связанных с ней политических движений со времен Джо Хилла и далее. Артур пришел к ним в гости в лофт на Уоттс-стрит ровно один раз, непрерывно и нервно курил, а затем, когда прошло достаточно времени, удрал, словно освободившись от тяжкой трудовой повинности.
— По-моему, ты его спугнул, — заметила Сюзанна, когда он внезапно ушел.
— Что сделал? — переспросил Джона, который на протяжении всего визита своего биологического отца сидел очень тихо и почтительно. По настоянию матери он предложил Артуру Уиддикомбу чашку боярышникового чая.
— Своим существованием, — пояснила мать.
После этого имя Артура порой всплывало, но не очень часто, и не то чтобы Джона по нему скучал. Сказать, что Барри Клеймс занял отцовское место, было сильным преувеличением — видит Бог, этого вовсе не случилось, еще когда Барри спал с Сюзанной, — хотя, быть может, Барри с Джоной общались больше как отец с сыном, чем это себе представлял Джона, ведь на самом деле к Барри он относился очень противоречиво — как большинство сыновей к своим отцам. Лишь когда отцы не бывают дома, их можно возвеличивать и обожествлять. Барри Клеймс был своего рода шилом в заднице. Он был властным, требовательным, и когда Джоне не хотелось записывать музыку на магнитофон Барри, иногда сердился или становился холодным, и тогда Джоне приходилось извиняться и стараться, чтобы Барри снова обратил на него внимание. «Послушай, послушай, я спою еще одну песню для тебя», — говорил в этих случаях Джона, хватал гитару или банджо и на ходу сочинял что-нибудь, что угодно.