Мег Вулицер – Исключительные (страница 21)

— Мы все время будем видеться, — возразила Эш. — Это лето не уйдет просто так, будто и не было его.

— Как раз этого я и боюсь, — сказала Жюль.

Эш обняла ее, и боковым зрением Жюль углядела, что Кэти Киплинджер чуть раздраженно отвернулась. Жюль не осуждала ее; девчонки мигом обнимались, пользуясь любой возможностью, когда эмоции захлестывали. Девушкам, как детям или котятам, нравилось, когда их тискают. Но, может быть, Кэти Киплинджер рассердилась из ревности. Каждая хотела, чтобы Эш ее обняла, даже не из чувственных побуждений, а просто в стремлении быть выделенной. Кэти была сексуальна, но Эш была любимой.

В то утро, последнее лагерное утро 1974 года, Жюль перелистывала принадлежащий Эш выпускной альбом «Лесного духа» на пружинках, какой всем вручили накануне. У Эш, как и у Жюль, альбом был испещрен сентиментальными комментариями других обитателей лагеря. Но у Эш они отличались от надписей в альбоме Жюль, в основном составленным в таком духе: «Жюль, ты очень забавно сыграла в пьесе Олби. И оказалась ЗАБАВНЫМ человеком по жизни, о чем бы я никогда не догадалась! Надеюсь, и дальше у тебя отлично все получится. Давай не теряться! — Твоя подруга и соседка Джейн Зелл». Несколько симпатичных мальчиков признавались в том, что целое лето были безмолвно и безнадежно влюблены в Эш. Итан Фигмен прекрасно знал: хоть он и жаждал стать бойфрендом Жюль, но согласился бы и просто быть ее близким другом.

Несколько парней, не имея возможности сказать что-либо Эш напрямую, наконец высказали это в ее альбоме. Чувства выражались примерно так:

«Дорогая Эш,

Знаю, что мы с тобой едва перемолвились словом. Вряд ли ты помнишь, но однажды, когда я на лужайке упражнялся на фаготе, ты проходила мимо и сказала мне: „Классно звучит, Джефф!“ И Богом клянусь, как будто роль моя в жизни такая — стоять на этой лужайке, чтобы ты проходила мимо. Знаю, мы, оркестранты, не такие шустрые и остроумные, как вы, театралы. Впрочем, про фагот есть неплохая шутка:

Чем похожи фаготы на судебные тяжбы?

Все аплодируют, когда дело закончено.

Ну так вот. Прежде чем отсюда уехать, хочу, чтобы ты знала, что я все лето был совершенно в тебя влюблен, пусть даже всего лишь через лужайку.

Джефф Кемп вернется к своей жизни, своему школьному оркестру и металлическим складным стульям на концертной сцене, и целый год продержится без любви Эш Вулф, и она станет олицетворением всего того, что ему нравится в девушках. Девушках как высших существах. Нежных голубках, но таких заботливых и добрых, что непременно одна должна быть рядом. Даже Жюль ощутила это легкое дуновение, исходящее от Эш.

— Обещаю тебе, — сказала Эш в тот последний лагерный день, 23 августа 1974 года, — я не дам тебе ускользнуть.

Не только в Эш, самой близкой подруге, нуждалась Жюль, но и во всех остальных, и в том ощущении, которое у нее возникало в их компании. Но подлинное летнее чувство уже растворялось, слабело. Для нее это было необычное и замечательное лето, но запомнила его и вся страна: действующий президент на глазах у всех покинул Белый дом! Он помахал им рукой, как будто уходил после собственного особенного лета. Она никак не могла уехать отсюда сейчас, и слезы наворачивались на глаза. Вдалеке подъезжали другие машины. Над всеми голосами Жюль различала голос Итана. Еще раз, точно как в день приезда, он был в самой гуще, помогал товарищам по лагерю и их родителям, всю свою массу используя для того, чтобы поднимать чемоданы и спортивные сумки и заталкивать их в распахнутые багажники ожидающих машин. Плакала не только Жюль. Плечо футболки Итана с котом Феликсом весь день оставалось влажным.

— Не хочу уезжать, вообще не хочу туда ехать, — обратилась Жюль к Эш, но в этот миг в вигвам вошли мать с сестрой; они не постучались, а просто вторглись, как полицейская облава, ведомые вожатой Гудрун Сигурдсдоттир, которая сказала: «Смотрите, кто тут есть!» Глаза Гудрун были откровенно грустными. Вечером ей предстояло улететь из аэропорта Логан в Бостоне домой, в исландский Рейкьявик, а на следующий год она вновь прилетит, проведет здесь еще одно лето и больше никогда в жизни не приедет на этот клочок земли.

Жюль не увернулась от объятий матери, которая, казалось, была по-настоящему взволнована и рада ее видеть, хотя, пожалуй, отчасти эти чувства просто перенеслись из долгого трудного года после болезни и смерти мужа. Лоис Хэндлер понятия не имела, что увозит домой другого человека, совсем не ту робкую печальную растяпу с завивкой, какую забросила сюда в конце июня.

— Проверь, на месте ли твои туалетные принадлежности, — сказала Лоис, и Жюль, шокированная этим выражением, сделала вид, что не расслышала.

— Думаю, у Жюль все на месте, — сказала Эш. — Мы тут ничего не оставили.

— Жюль? — переспросила Эллен, глядя на сестру. — Почему она тебя так называет?

— Все меня так называют.

— Ничего подобного. Никто не называет. Боже, да ты вся искусана, — сказала Эллен, взяв руку Жюль и повернув ее для обследования. — Как ты это выдержала?

— Даже не заметила, — возразила Жюль, хотя заметила, но не придала этому значения. Комары летали туда-сюда сквозь дырку в ее сетке, случайно образовавшуюся в форме свастики, пока она спала.

Теперь Жюль с матерью и сестрой потащили ее пожитки к машине, но перед ними внезапно предстал Итан, ухвативший с одной стороны ее чемодан.

— Я Итан Фигмен. Тот самый парень, с которым ваша дочь ходила на анимацию, миссис Хэндлер, — некстати ляпнул он.

— Это правда? — спросила Лоис Хэндлер.

— Истинная правда. Я отвечал на любой неотложный вопрос об анимации, какой возникал у Жюль летом. К примеру, она могла спросить: «Разве не „Пароходик Вилли“ был первым звуковым мультфильмом, Итан?» А я говорил: «Нет, Жюль, но это был один из первых мультфильмов с синхронизированным звуком. Кроме того, тогда мир впервые мельком увидел Микки Мауса». В общем, суть в том, что я был всегда к ее услугам. Вы воспитали замечательную девушку.

— Заткнись, — шепнула ему Жюль, когда они стояли у машины. — Такое несешь, как из задницы. Зачем ты это делаешь? Разговариваешь словно псих какой-то.

— А что ты хочешь, чтобы я сказал? — шепнул он в ответ. — «Я не раз целовал вашу дочь и пытался пощупать ее чуть повыше, миссис Хэндлер, только вот ей это не нравилось, хотя и она от меня без ума? Так что мы пробовали, пробовали, но так ничего и не вышло»?

— Тебе вообще незачем разговаривать с моей матерью, — отрезала она. — Неважно, понравишься ты ей или нет.

Он пристально посмотрел на нее.

— Важно.

Лицо у Итана было раскрасневшимся и выразительным; к нему обращались со всех сторон, как в первый день лагеря, когда на нем была широкополая шляпа из денима, которую он больше не надевал.

— Ты похож на медвежонка Паддингтона, — сказала ему однажды Жюль насчет этой шляпы.

— А это плохо? — спросил он.

— Да нет, не плохо, — неуверенно ответила она.

— Тебе не нравится шляпа?

— Я ее не люблю, — уточнила она. В его жизни она навсегда останется единственной, кто говорит ему правду, даже когда другие врут. В шляпе он выглядел еще хуже, чем обычно, а ей хотелось, чтобы он смотрелся мало-мальски достойно.

— Раз не любишь, больше никогда не буду ее носить, — сказал он. — Она уже исчезла. Умерла для меня.

— Нет, нет, носи, — жалобно воскликнула Жюль. — Не мне решать, что тебе носить, а что — нет.

Но шляпа больше ни разу не появилась, хотя до их знакомства он ею очень дорожил. Критические замечания о том, как он одевается, казались неуместными, и она жалела, что вообще что-то сказала, поскольку такие суждения предполагали, будто она на него претендует, и нечестно было оценивать его гардероб, когда сам он физически ее не привлекает. Итан Фигмен не виноват был в том, что он толстый, сутулый, лобастый мальчик; таким он останется на всю жизнь, и, может быть, однажды, думала она, его полюбит такая же девушка, и они объединят силы как два наивных безумца, сидящие в кровати с ручками, карандашами и пухлыми блокнотами и с душком изо рта. Но эта девушка — не она.

Жюль уже попрощалась с Эш, Кэти и милым красавцем Джоной Бэем с его гитарой.

— Жюль, — сказал он, беря ее за руки, — как здорово, что ты сюда приехала. Ты действительно классная. До скорого, ага?

Он обнял ее, этот загадочный парень, на которого ей нравилось смотреть, но о котором она никогда не мечтала.

— Продолжай играть на гитаре, — сказала она невпопад. — Ты такой хороший.

Их дружба была спокойной и неглубокой. Легкой. Легкая, бесхитростная дружба с парнем — это замечательно.

— До встречи, Жюль, — сказала Кэти, когда они прощались.

— Ты здесь преуспела, — добавила она, а затем посмотрела мимо Жюль туда, где из длинной черной машины выбирались ее высокие, светловолосые, статные родители.

— Мне пора, — сказала она, быстро обняв Жюль, и та ощутила, как к ней прильнули, а потом отпрянули груди Кэти, побежавшей навстречу матери с отцом, которые уже махали ей руками.

Гудмен Вулф, к которому Жюль все лето оставалась безмолвно и стоически привязанной, не разыскивал ее, чтобы хотя бы коротко попрощаться, и она тоже не стала его разыскивать. Но теперь ей захотелось увидеть его еще раз, и она старалась найти его среди публики, которая стояла на лужайке или волокла сумки к машинам на стоянке. Куда бы она ни глянула, всюду видела массу плачущих и обнимающихся людей; казалась, все они пережили одно и то же потрясение. В толпе бродили Вундерлихи, всем желая упорного труда и удачного года и заверяя, что следующим летом все опять соберутся вместе.