Мег Вулицер – Исключительные (страница 20)

— Я знал, что семейная история у меня мрачная, — сказал он, когда они вошли в серый мрак заповедника для пингвинов. Эти мускулистые и решительные маленькие создания рассекали воду, как быстроходные катера, пока школьники стояли среди рыбного зловония и наблюдали, приникая руками, носами и разинутыми ртами к стеклянной стене. Казалось неправомерным не учиться больше самой, иметь возможность днем пойти с мужчиной в зоопарк или в постель. Деннис и Жюль держались поодаль. Он стоял, опустив руки в карманы, и сказал:

— Моя бабушка Лу, папина мама, никогда не выходила из дома — и ее папа, похоже, тоже. Бывая у нее, мы всякий раз как будто попадали в страшную темную комнату, где никто толком не разговаривал. Бабушка никогда нас ничем не угощала. Только печеньем, которое называлось «венскими пальчиками».

— Помню такое печенье.

— Ну да, но у тебя оно вряд ли было все поломанное, как у нее. Мы усаживались с тарелкой сломанных «венских пальчиков» перед нами, и название всегда меня пугало, как будто это человеческие пальцы, пальцы евреев. У бабушки вечно сквозил бытовой антисемитизм: евреи то, евреи се. Но не беспокойся, тебе не придется с ней встречаться, она умерла. Когда заходило солнце, кто-нибудь включал самую крошечную настольную лампу. Я дождаться не мог, когда же мы уйдем! Но никогда не связывал ничего такого с собой. Или даже с папой, который и впрямь малообщительный. Я просто думал, что он меня не любит, но дело было не в этом. Он по сути не вылечился от депрессии, так мне сказал мой психиатр в больнице. Но никто в моей семье ничего подобного не признает. Они против терапии. Их смутило происшедшее со мной. По-моему, они считают, что в колледже я расклеился, а вот если бы остался дома и работал с братьями в магазине, был бы в полном порядке.

Тогда Жюль вскользь упомянула, что знает о психиатрической больнице Лэнгтона Халла по своим летним поездкам в лагерь; она видела в центре города знак, указывающий дорогу, где расположена лечебница. Он, в свою очередь, сказал, что тоже знает о «Лесном духе», видел указатель на дороге в окрестностях Белкнапа. По его словам, он представлял себе, каково было бы отправиться вместо больницы туда. Да, и он, как выяснилось, тоже ел черничный пирог, когда группа пациентов гуляла по городу с одной из медсестер.

— Девочка из моего вигвама в «Лесном духе» однажды назвала его вкус сексуальным, — сказала Жюль.

— Ух ты.

— Тогда я этого толком не понимала.

— Я понимаю. Больше никогда такой вкуснятины не ел, — Деннис посмотрел на нее, впервые за весь разговор заглянул ей в глаза и в странном тусклом свете, рядом с плавающими и переваливающимися пингвинами и завороженными детьми, нагло заявил:

— По-моему, ты такая же вкусная.

Она мягко улыбнулась, зарделась и отвернулась, но он взял ее за руку и поцеловал ладошку, прижав к губам. Потом опустил ее руку и сказал:

— На самом деле ты очень разная. Никогда таких не встречал, правда.

Жюль не знала, что сказать; нахлынувшее счастье лишило ее дара речи, и она промолчала. Они вместе вплотную приблизились к стеклянной стене, разглядывая пингвинов.

Деннис пережил депрессию, но больше он в нее не впадал; антидепрессант, который он принимал, был одним из так называемых ингибиторов МАО. «Как председатель Мао», — объяснил он ей в тот вечер после зоопарка, когда они сидели на раскладной кровати в ее квартире, которая была лишь немногим лучше его жилища.

— И каким же должен быть ингибитор МАО? — спросила она. — Угрозой капитализму?

Деннис вежливо улыбнулся, но выглядел серьезным, озабоченным. Он подал ужин, кое-что приготовленное собственноручно, «ничего особенного», предупредил он ее, не понимая еще, что сам этот жест покоряет. Он мог бы вытащить из этих своих мешков комья грязи, а она все равно была бы довольна. Раскладывая еду по полотенцу, наброшенному на ее кровать, он пояснил, что здесь только блюда и приправы, которые она, по его наблюдениям, ела раньше или хотя бы просто упоминала в числе своих любимых.

— На вечеринке у Изадоры ты была одной из тех, кто говорил, что любит кинзу, — сказал он. — Мне это запомнилось. Пришлось в два места сходить, чтобы ее найти. Парень в корейской лавке пытался всучить мне петрушку, но я стоял на своем.

Деннис и Жюль ели морковь и корешки сельдерея, макая их в соус с кинзой, который он приготовил, а потом теплые еще спагетти, которые он принес в пластиковом контейнере.

— А ты когда-нибудь готовишь? — спросил он.

— Нет, — смущенно ответила она. — Я вообще ничем таким не занимаюсь. Даже медицинскую страховку не оплатила.

— Не очень понимаю, какая связь, ну да ладно, — сказал он. — Это нормально. Я люблю готовить.

Недосказанным осталось то, что было бы нормально, если бы он в итоге взял на себя готовку в их паре. Они быстро становились парой, или уже стали. Потом он добавил:

— С едой кое-какие проблемы. В общем, из-за этого ингибитора МАО мне много чего нельзя есть.

— Правда? — заинтересовалась она. — Чего, например?

Он перечислил, что ему противопоказано: копченые, маринованные или консервированные мясные продукты, выдержанные сыры, печень, паштет, китайский стручковый горошек, соевый соус, анчоусы, авокадо. А еще, сказал он, кокаин, хоть это и не еда.

— Кокаин мне точно нельзя, — предупредил Деннис. — Так что, пожалуйста, не давай его мне.

— Какая жалость, — ответила Жюль. — Хоть я и сказала, что обычно не готовлю, завтра как раз собиралась сделать тебе сэндвич с трехлетней гаудой и кокаином. И затолкать тебе в нос.

На самом деле, глядя на вкусную бесхитростную еду, которую он принес, она так растрогалась, что захотела купить кулинарную книгу, из тех, какие есть у всех, и, может быть, даже приготовить ему что-нибудь со временем. Испытать свою плиту, посмотреть, загорается ли малая горелка. Выходит, любовь творит чудеса — вызывает желание ринуться в бестолковую кухоньку своей квартиры-студии и выяснить, все ли устройства там работают? Почему на двоих, а не на одного, готовить стоит? Это же почти стыдно, так ведь и в домохозяйку превратиться недолго, и она не могла это объяснить, но к ним пришла любовь, пришло время заботиться друг о друге, а значит — кормить и готовить.

— Просто беда, — сказал Деннис. — Такой сэндвич мне бы точно понравился.

— Чисто из любопытства: а что случится, если ты съешь что-то из этих продуктов? — спросила она. — Опять депрессия начнется?

— Нет, — ответил он. — Гораздо хуже. Может резко подскочить давление. Мне целую брошюру про это дали. Пища, в которой есть тирамин, может меня погубить.

— Никогда не слышала о тирамине, — сказала Жюль.

— Это соединение содержится во многих продуктах. И серьезно, я могу от него умереть.

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

— Ладно. Ради тебя не умру.

Влюбиться в человека эмоционально неустойчивого значило не только уделять внимание тому, что он ест, но и знать, что с ним может случиться большая беда.

Сейчас он в полном порядке, заверил он ее, нормальное расположение духа закрепил таинственный ингибитор МАО, который вносил изменения в его мозг, проникал туда, как заключенные в перчатки пальцы хирурга и перемещал туда-сюда различные части. Он действительно в порядке, повторил он. Фактически прекрасно себя чувствует. И он принадлежит ей, если она того хочет.

После того первого лета в «Лесном духе» возвращение домой было бедствием. Лоис и Эллен Хэндлер казались Жюль слишком заторможенными; неужто в них вообще ничего не возбуждало любопытства? Обе они подолгу бывали пассивны, а потом внезапно затевали споры на самые скучные темы, какие только можно себе представить. О том, какую длину подола в этом сезоне рекомендует журнал Glamour. Не слишком ли много насилия для подростков в новом фильме Чарлза Бронсона. Лоис: «Да». Эллен: «Нет». А больше всего возмущало то, что они даже не осознавали, какую боль испытывает вынужденная жить с ними под одной крышей Жюль. В то лето она стала высокомерной, втихаря была всем недовольна, хотя не знала этого о себе до тех пор, пока мать и сестра не явились в последний лагерный день на своем «Додже Омни», выглядевшем зеленее и приземистее, чем когда-либо. Из окошка вигвама она видела, как машина ползет по узкой ухабистой дороге. Жюль чувствовала себя посторонней, когда ее впервые пригласили в компанию к Эш и остальным, но вот теперь настоящие посторонние едут к ней и нагло останавливаются на дороге за вторым девичьим вигвамом, стремясь забрать ее в свое племя.

— Неужели мне необходимо ехать с ними? — спросила Жюль у Эш. — Так нечестно.

— Конечно, надо поехать. Мне тоже придется уехать со своими, когда они заявятся. Они вечно опаздывают. Мать обожает таскаться по антикварным лавкам.

— Тебе хорошо возвращаться в свою семью, — сказала Жюль. — Твое место там. И ты сможешь жить с Гудменом, и вся прочая здешняя публика будет жить рядом, у тебя есть целый город. Я к тому, что тут нельзя сравнивать, Эш. Я как в Сибири. Буду резать запястья и оставлять кровавый след на своей пригородной улице, которой досталось название Синди-драйв. Можешь в это поверить? Синди? А ты на какой улице будешь жить снова?

— Центральный парк, Западная.

— Что и требовалось доказать.

— Ты слегка драматизируешь.

— Просто безумие, что мне надо туда возвращаться. Что придется опять жить там, на гребаной Синди-драйв, в гребаном, гребаном Хеквилле, с матерью и сестрой.