Мег Розофф – Как я теперь живу (страница 7)

Да, я же хотела о карантине.

После одной из своих нелегальных встреч в пабе с ребятами-шпиономанами Осберт рассказывает, что слухи про Эпидемию Оспы распускают, чтобы напугать народ и заставить всех сидеть тихо.

Но потом мы услышали, что люди начали умирать.

Это корь, а не оспа, считает Эдмунд, корь не смертельная, но теперь почти невозможно достать антибиотики, и люди умирают от банальной пневмонии, от осложнений после ветрянки, от переломов, а женщины — иногда — от родов.

Вместе с продуктами нам передали листовку: всю воду необходимо кипятить. И еще: Будьте Особенно Осторожны с Ножами, Инструментами и Огнестрельным Оружием, Любая Травма Может Привести к Заражению Крови и Смерти. Удивительное дело, у нас, кажется, война в разгаре, так чего вы хотите?

Не знаю, отравлена ли еда. Не знаю, подхватим ли мы смертельную болезнь. Не знаю, упадет ли нам на голову бомба. Не знаю, притащит ли Осберт какую-нибудь заразу со своих секретных встреч. Может быть, нас арестуют, будут пытать, убьют, изнасилуют, заставят признаваться во всех грехах и выдавать друзей.

Лишь одно я знаю наверняка — такой полной жизнью я никогда не жила. Пока меня не заперли в сарае без Эдмунда — я в безопасности.

12

Мы продолжаем нашу тихую и счастливую жизнь — запретная любовь, детский труд, шпионаж, — когда к нам, после стольких недель жизни впятером, явился гость, мягко говоря, неожиданный.

Лет 35, выглядит неплохо, слишком устал, чтобы притворяться вежливым и дружелюбным, извините, что беспокою, как у вас, есть еще таблетки или порошки?

Мы стоим, раскрыв рты. Честно говоря, странный бизнес. Решил, наверно, продавать кокаин людям под домашним арестом, лишенным телевизора, одуревшим от войны, — неглупая мысль.

Таращимся на него, как идиоты, он спрашивает, могу я поговорить с вашими родителями. Мы здесь одни, важно начинает Осберт, сейчас произнесет длинную речь, нет, передумал.

Теперь очередь гостя удивляться. Осберт объясняет про тетю Пенн, странный гость замолкает, но по лицу видно, этим дело не кончится, он заинтригован, хотя ему явно есть о чем подумать, кроме нас.

Собирается с мыслями. Извините, я должен объяснить. Я доктор Джеймсон. Вы, возможно, заметили, сейчас идет война, и мы стараемся заботиться о людях, живущих в этом районе.

Мы молчим, и он продолжает.

Отделения хирургии закрыты. В больницах почти не осталось персонала. Они едва справляются с ранеными в городах, из аптек изъяли медикаменты, так что местные жители с хроническими болезнями вроде повышенного давления и диабета испытывают трудности. Мы стараемся не доводить эти проблемы до крайности, но нам очень не хватает лекарств. Особенно необходимы антибиотики, поэтому мы просим всех поискать в домашних аптечках. Все может пригодиться.

Эдмунд внимательно прислушивается. Вид у него такой, будто он плохо слышит, на самом деле он пытается понять, что же не произнесено вслух. Ладно, говорит Осберт, мы посмотрим, и все они, и Эдмунд тоже, идут наверх, чтобы пошарить в комодах, не найдется ли антибиотиков. Наверно, Эдмунд не услышал ничего плохого.

Я остаюсь с доктором Джеймсоном, и, пока он оглядывает меня с ног до головы, я предаюсь воспоминаниям о прекрасных временах без докторов. Какая жалость, что я напоролась на английского доктора. После паузы он спрашивает, как давно это продолжается. Ясно, он не о войне, надеюсь, что и не о нас с Эдмундом, так что я тупо переспрашиваю, вы о чем, словно понятия не имею, про что речь.

Он не называет меня юной леди, не начинает читать лекцию, ничего такого, просто смотрит печально и устало, потом тихо произносит, неужели в мире и без этого недостаточно сложностей?

В кои-то веки я не нахожу ответа.

Наконец Эдмунд, Айзек, Осберт и Пайпер возвращаются с кучей полупустых коробочек, потому что тетя Пенн ничего не выбрасывает, и доктор с грустной улыбкой перебирает лекарства и благодарит. Мы ждем, когда он уйдет, но он медлит. А вам самим что-нибудь нужно?

Все мы знаем, о чем он. Мне хочется заорать, НЕТ, НИЧЕГО, НИ ОТ ПРАВИТЕЛЬСТВА, НИ ОТ РОДИТЕЛЕЙ, СПАСИБО БОЛЬШОЕ! Но я молчу, мы все молчим, так что он тяжело вздыхает и уходит.

13

После ухода доктора что-то повисло в воздухе.

Ничего конкретного, просто волшебство, охранявшее нас от внешнего мира, вдруг показалось слишком хрупким, чтобы защитить всерьез.

Вечером все мы тише, чем обычно. Пайпер и я втискиваемся в большое кресло и читаем «Записки Флэшмена»[4]. Уже поздно, но достаточно светло, чтобы читать при свечке. Окна и двери распахнуты, теплый воздух врывается в дом, пахнет жимолостью, рядом дремлют собаки. Вдруг Пайпер отрывает глаза от книги, смотрит на меня и торжественно спрашивает, ты любишь Эдмунда?

Раздумываю минутку, как лучше ответить, и просто говорю да.

Пристальный взгляд. Коронный номер их семейства. Нормальные люди так не глядят, это невежливо, это вторжение в чужие мысли без разрешения. Я рада, что ты его любишь, я тоже люблю Эдмунда, изрекает она наконец.

Не могу сдержать слез. Обнимаю Пайпер, мы так и сидим обнявшись, мои слезы капают ей на голову. Темнеет, и ночь мягко обволакивает нас.

Она спрашивает, а можно я сегодня посплю с тобой, и я говорю да, мы идем наверх и ложимся рядышком на узкую кровать, она же скучает по маме, а среди ночи приходит Эдмунд, ему одиноко, и пристраивается к нам валетом, иначе не поместиться, а на рассвете появляется Айзек, он не понял, куда все пропали, но при виде нас ухмыляется, идет на кухню и притаскивает на подносе большой коричневый чайник и кружки, мы сидим на кровати друг у друга на головах, сбившись в кучу, как щенята, и солнце ярко светит в окно.

А Эдмунд чует, что должно случиться, он знает — сегодняшний день надо отметить чем-то особенным. Жарко будет, пошли купаться, предлагает он.

Мы собираем полотенца и одеяла, Пайпер упаковывает корзинку с провизией, мы обуваемся. Надеваем чистые футболки и шорты вместо тех, что носим уже пару недель, Айзек зовет собак, Пайпер выводит козленка из сарая, и мы отправляемся на реку. Очень странно, мы веселимся, будто школу прогуливаем.

Если подняться по тропинке и идти, и идти, мимо овчарни, по краю одного поля, потом еще пяти, через час под динь-динь-динь колокольчика козленка по имени Динь придешь в конце концов к реке. Эдмунд объясняет, что рыбалка здесь не очень, зато купание лучше, чем там, где мы были в первый день, потому что глубже. Река бежит вдоль самого прекрасного луга на свете. Тут и маки, и лютики, и ромашки, и шиповник, и сотни других цветов, названий которых я не знаю. Если наклониться пониже и прищуриться, все краски сливаются в один пестрый вихрь.

У воды роняет лепестки старая яблоня, мы с Пайпер расстилаем одеяла наполовину в тени, наполовину на солнце и усаживаемся под яблоней, чтобы немножко остыть. Мальчики сбрасывают одежду и с криками прыгают в ледяную воду, брызгаются, зовут нас, дразнятся. Лезьте в Воду, А Не То!.. Нам это, наконец, надоедает. А почему бы нет? Пайпер снимает платье, я вылезаю из джинсов, и мы, держась за руки, повизгивая, поджимая ноги, осторожно входим в воду. Вода и вправду холоднющая. Но привыкаешь.

Недаром говорят, стерпится — слюбится.

Холодная вода и горячее солнце, река, ласкающая кожу. Это невозможно описать и нельзя забыть.

Я замерзаю раньше всех. Эдмунд, Пайпер, Айзек и Осберт плавают наперегонки, а потом, как черепахи, сидят на камнях, впитывая солнце перед тем, как снова прыгнуть в воду. Я вылезаю, плюхаюсь на одеяло, жду, пока жар солнца утишит дрожь и согреет кровь. Прикрываю глаза и смотрю, как опадают яблоневые лепестки, слушаю густой, низкий гул жирных, напившихся нектара пчел, воображаю, как сливаюсь с землей. Век бы лежала под этим деревом.

Эдмунд и Пайпер вылезают из воды. Эдмунд натягивает джинсы, потом они по очереди шлепают меня по животу мокрыми ладонями, а я делаю вид, что ничего не замечаю. Осберт и Айзек плавают вместе с собаками, Айзек что-то напевает, Осберт подпевает, не попадая в тон. Приятно, что Осберт хоть ненадолго в нашей тусовке, а то вечно он находит дела поважнее.

Эдмунд ложится ко мне на одеяло, закуривает, закрывает глаза. Через минуту-другую тепло его тела начинает перетекать в меня. Пайпер набирает полные горсти лепестков, подбрасывает вверх, обсыпает нас обоих. Эдмунд смеется, спрашивает, чего ради? Ради Любви, торжественно провозглашает Пайпер.

Наконец Осберт и Айзек вылезают из воды, и мы долго, долго, долго лежим под яблоней, болтаем, читаем, иногда кто-нибудь поднимается, чтобы бросить собакам палку, Пайпер играет с козленком, плетет венок из ромашек и маков, чтобы украсить его крошечные рожки. Айзек на все лады пересвистывается с малиновкой, а Эдмунд просто лежит, курит и говорит мне о любви, не произнося ни слова. Если с начала времен был более счастливый день, то я о нем не слышала.

Даже солнце сегодня садится позже обычного, возвращение домой можно отложить, мальчики и собаки снова лезут в воду. В результате мы бредем обратно в темноте, уставшие как собаки и слишком счастливые, чтобы разговаривать.

Знаю, где-то в мире идет война, но нам какое дело.

14

Через пару дней является еще один посетитель, на этот раз в форме Британской армии, и с ним адъютант — делать заметки и ставить галочки в списке. Он не слишком интересуется, что мы живем одни без взрослых, но зажженную сигарету Эдмунда замечает. Боже, думаю, хочешь тут что-нибудь выведать, заранее реши, от чего приходить в ужас, а от чего нет. Эдмунд смотрит на меня. Это значит: Думай, Что Говоришь. Точнее, если Эдмунд рядом, это значит: Думай, Что Думаешь.