Мег Розофф – Как я теперь живу (страница 19)

Путем проб и ошибок я узнаю, что такую штуку, как мед, надо хранить плотно закрытой, а то любой букашке взбредет в голову поживиться твоим завтраком.

Пайпер по запаху находит на лугу дикий чеснок и дикий лук, возвращается с кучей этой зелени, мы ее крошим в картошку — хоть какое-то разнообразие, картошка с диким луком и чесноком вместо картошки без дикого лука и чеснока. Иногда я готова променять будущее Англии на банку майонеза, но никто не соглашается на обмен.

Мы жарим каштаны на огне, они на вкус очень даже ничего, только их страшно трудно чистить, скорлупа забивается под ногти — больно потом очень долго. Я полдня собираю каштаны, приношу Пайпер, а она смотрит на меня с неодобрением и говорит, это конские каштаны, они несъедобные.

На огороде у тети Пенн созрела кукуруза. Британская армия вместе с армией слизняков хорошо потрудились над капустой, но и нам кое-что оставили. Тут и кабачки поспевают, а лук-порей, горох и мята разрастаются без удержу.

Притаскиваю большую сковородку из дома, но масла у нас нет, приходится овощи варить. Пайпер говорит, надо поймать и убить кролика, тогда будет жир для готовки, но я на нее так зыркаю, что она сразу идет на попятный. Говорит, про это в бойскаутской книжке написано.

Еще через пару дней Пайпер предлагает сходить на рыбалку. Сердце сразу заныло — такой был Замечательный День, не хочу туда опять идти, перечеркивать воспоминания. Но в нашей ситуации ностальгия — роскошь. Берем удочку и топаем к реке.

Облачно, моросит мелкий дождик, Пайпер говорит — для рыбалки хорошо. Ее задача — вытащить будущую еду на берег, но, если она что поймает, моя роль — убить и разделать рыбу. Предполагается, что Пайпер руководит процессом, только она все время отворачивается. Поймите, я не жалуюсь. Всю жизнь мечтала выковыривать кишки из рыбьего брюха. Не говоря уж о том, что сначала рыбине надо дать палкой по голове. Ненавижу это дело, но разница между мной и Пайпер в том, что я МОГУ, а она нет.

Вареная розовая форель по сравнению со всей остальной едой — это настоящий деликатес. На десерт каштановая паста с медом и мятный чай. Вкусно, конечно, да только потом полночи лежишь, не спишь и мечтаешь о ломте хлеба с маслом.

До нас постепенно доходит, что варить суп из всего сразу вкуснее, чем готовить каждый овощ по отдельности. Лук-порей с картошкой — отменное сочетание, а если лука-порея нет, дикий лук тоже сгодится.

Делаем запасы. В овчарне только два ларя для корма, куда мышам не добраться. Один уже до отказа забит картошкой. В другой складываю капусту, кукурузу и орехи. Как же нам не хватает гигантского холодильника с морозилкой, и чтоб сам лед делал, а из краника чтоб газировка лилась.

Смешно сказать, с виду я все такая же тощая, как раньше. Зато теперь готова слопать все что угодно.

Железная воля есть по минимуму за время пути где-то потерялась.

Понятно, что старушка Дейзи всегда все делает наоборот — весь мир научился жить впроголодь, а ко мне вернулся богатырский аппетит. Пытаться сохранить фигуру в мире, полном умирающих от голода людей, — дурацкая идея даже для меня.

Впрочем, откуда вам про это знать?

Война войной, но нет худа без добра.

29

Я знаю, Эдмунд вернулся бы к нам, если бы мог.

Может, попытаться, как в кино, приказать собаке, скомандовать, ДЖЕТ, ИЩИ ЭДМУНДА. Показываю направление — туда, не знаю куда. Но Джет не срывается с места, не бежит, как Лесси, по горячему следу[7]. Просто пару секунд сидит и вежливо на меня смотрит, потом и вовсе теряет интерес — уточнить свое требование я не могу.

Пристаю к Пайпер, может, он хотя бы Джин учует? В голосе противные нотки — ну и какой ты после этого Заклинатель Зверей? Она качает головой, он бы ее сам нашел, если б знал, где искать.

Мы глядим на пса, а он сидит себе, держит нос по ветру.

Понимаешь, говорит Пайпер, он все время изучает окрестности. Все запахи, за много миль вокруг, попадают прямо к нему в нос.

Как-то днем замечаю, что Пайпер и Джет погружены в долгую беседу. Спрашиваю, о чем вы болтаете? Да так, о Жизни Собачьей. Иногда мне ужасно одиноко именно оттого, что я в их беседах участия не принимаю, лишняя я тут. Но чаще всего я просто не обращаю на них внимания. Я люблю старые киношки. Она разговаривает с собаками.

Дни идут, Айзек с Эдмундом не появляются. На меня то и дело накатывает панический страх — тот самый, что всегда прячется где-то в уголке. Бесконечно долго не могу себе признаться, что больше не чувствую присутствия Эдмунда. Лежу без сна до рассвета, отчаянно вслушиваясь в молчание, и пытаюсь вспомнить его лицо.

Иногда мне кажется, я снова слышу его голос, но это память прокручивает старые пленки — такая тяжелая форма ностальгии.

Остается только отрицать очевидное.

Но я же видела все эти мертвые тела. Вглядывалась внимательно в каждое кошмарное, обезображенное лицо — только чтобы знать наверняка.

Все чаще хожу теперь в старый дом — просто убедиться, что Эдмунд нас там не поджидает. Вдруг он дотуда дотащился, а дальше идти сил нет.

Я что-то плету Пайпер про то, зачем так надолго пропадаю. Надо посмотреть, нет ли чего новенького на огороде. Вдруг там помидоры созрели. Или мне чистые носки понадобились. Пайпер не возражает — пусть я схожу одна, она туда ходить не особо любит. Все еще призраков боится. Она, конечно, знает, зачем я туда таскаюсь, и рада, что кто-то на всякий случай проверяет. А вдруг?

Джет всегда при ней, так что меня заранее предупредить некому. Каждый раз, когда подхожу к дому, ищу, нет ли предзнаменований, облако какое странной формы, например, тринадцать соро́к или лягушка размером с оленя. Иногда что-то такое ощущается в воздухе. А то вдруг накатывает жутковатое предчувствие. Опять осечка! Кто бы сомневался.

Ну и плевать. От малейшего шороха сердце сразу бьется как бешеное. Обычно это оказывается мотылек в окне. Или мышь. Или вообще ничего.

Однажды я начинаю прибираться в доме.

Двигаю мебель. Чищу ковры. Мо́ю тарелки холодной водой с мылом. Отскребываю грязь со стен.

А иногда просто сижу в своей комнатушке или в той комнате, где спали Эдмунд с Айзеком. Вдруг что-нибудь высижу?

Иногда надеваю его одежду и брожу по дому, ищу незнамо что.

Я пугаюсь самой себя. Я превращаюсь в призрак, которого боится Пайпер.

В тот день мы идем вместе с Пайпер, она хочет вымыться. Бесполезно вслушиваться в свои предчувствия, когда рядом Пайпер. Если какие знаки явятся, то уж точно не мне.

Таскаем ведро за ведром, как обычно, наполняем ванну. Вода все равно холодная, но мыться в ванне приятней. Потом сидим в саду, перебираем книжки, ищем нечитаные. Вроде как в былые дни, ну, до войны, бегали в киношку — просто чтобы время убить.

Покой, тишина, только Пайпер тихонько напевает, пеночка-теньковка тенькает на яблоне, а я страницами шуршу.

И тут звонит телефон.

Такой незнакомый звук, что мы не сразу вспоминаем, что полагается делать.

Вечность проходит, а мы все не двигаемся.

Пайпер в полном ужасе. Глаза как блюдца.

Но я всю жизнь подходила к телефону, стоило ему зазвонить, и сейчас слишком поздно менять привычки.

Снимаю трубку, слушаю, но сказать ничего не могу.

Алло? Поначалу голос кажется мне незнакомым.

Алло, слышу я умоляющий голос, алло, кто это, пожалуйста, скажите что-нибудь.

И тут я узнаю этот голос.

Алло, говорю я. Это Дейзи.

1

В Нью-Йорке я могла только лежать, уставившись в стенку. Молчала — окаменела от гнева и горя. Меня запихали в больницу и продержали там несколько месяцев. Ела я теперь чрезвычайно охотно, это смущало врачей и путало все их представления о том, что со мной и почему я тут. Никто не мог понять, что я делаю в больнице. Но объяснять я ничего не собиралась.

В конце концов им пришлось меня выписать, ни в чем не разобравшись — хотя в чем тут разбираться?

Вот вам объяснение, слушайте внимательно и вы, и врачи.

В больницу меня запихнули, потому что так всем было удобнее. Только так меня можно было вывезти из Англии. А мне совершенно неинтересно было морить себя голодом, замышлять самоубийство, резать вены, мне ни к чему было себя наказывать, калечить и чего-то лишать.

Конечно, я умирала, но разве не все мы умираем? Каждый день, частичка за частичкой, я умирала — от утраты.

В таком состоянии может помочь — что тогда, что сейчас — только одно: крепко держаться за то, что любишь. Я стала записывать, сначала отдельными кусочками, по одному предложению, по паре слов. Больше за раз не получалось. Потом стала писать подробнее — горе притупилось, но так и не отпустило.

Теперь я почти не могу перечитывать свои записи. Труднее всего читать о счастливых днях. Иногда я просто не в силах заставить себя о них вспоминать. Но ни за что не откажусь ни от малейшей детали. Держусь за то, что произошло шесть лет назад, — только так и могу выжить.

Прошлое никуда не уходит, живет в моей памяти, в моем теле, в моих снах.

2

Война длилась долго — бесконечно долго.

А потом кончилась. Хотелось бы сказать, навсегда, — но это была бы слишком большая везуха.

Оккупация продолжалась только девять месяцев, к Рождеству первого года все было кончено. Но к этому времени я уже оказалась в Нью-Йорке, не потому, что хотела сюда, а потому, что меня, с одной стороны, сюда тащили, а с другой стороны, оттуда выпихивали. Не обошлось и без шантажа. Сопротивляться сил больше не было — после всего, что пришлось пережить.