Мег Розофф – Как я теперь живу (страница 21)
Они решили жить на полном самообеспечении — так куда безопаснее, да и для них привычней. Кроме того, по словам Пайпер, к Айзеку все время приводят заболевшую скотину — когда с простыми болячками, а когда и с психическими. В наши дни слишком большая роскошь — взять и избавиться даже от взбесившегося животного. Люди в округе зовут Айзека Колдуном, но по-доброму.
Теперь она про себя рассказывает. Она влюбилась в Джонатана, а он учится на доктора, и она тоже хочет учиться на доктора. Университеты уже открыты, но очередь огромная, и на этот год ее, наверно, не примут. Сразу понятно, что с Джонатаном у нее не подростковая влюбленность, но чего еще ожидать от Пайпер. Она говорит, что он ее тоже любит. Конечно, любит, кто бы сомневался. Говорю, что ужасно хочу с ним познакомиться, и это чистая правда.
Последние несколько минут поднимаемся на холм в молчании, и вот мы уже возле медово-желтого дома. Крепче сжимаю руку Пайпер. Сердце бьется ужасно, в ушах шумит.
Айзек уже тут, здоровается с нами, держит за ошейник красивую собаку, бордер-колли.
Улыбается, когда я его крепко-крепко обнимаю, вдыхаю знакомый запах. Он теперь выше меня, спокойный, стройный и сильный.
— Я тоже хотел тебя встретить, — говорит он серьезно. — Но Пайпер не дала. Ты же знаешь, какая она собственница.
И улыбается нам обеим.
Мне кажется, это самая длинная фраза, которую мне довелось от него услышать. Но он так знакомо голову наклоняет и брови поднимает, что у меня прямо земля из-под ног уходит — я же все помню и боюсь ужасно.
— Пошли, — Пайпер снова берет меня за руку. — Пошли к Эдмунду.
4
Шесть лет.
Фантазии мои не меняются, и я тоже. Эдмунд и я. Живем вместе. Живы.
И все. Зачем задумываться о деталях. Детали значения не имеют.
День теплый, Эдмунд сидит в садовом кресле, спина прямая-прямая, глаза полуприкрыты. А сад сияет невероятной белизной. Он сидит спиной к нам. Пайпер подходит и наклоняется к нему.
— Эдмунд, — шепчет она, ласково трогая его за колено. — Эдмунд, смотри, кто приехал.
Он поворачивает голову, и я застываю на месте, не в силах даже улыбнуться.
Он тощий, теперь куда худее, чем я, лицо изможденное. Айзек стройный и грациозный, а Эдмунд совершенно истощенный.
Глянул внимательно и отвернулся. Закрыл глаза. Закрыл тему.
Такого я не ждала.
Пайпер подсовывает мне складной металлический стул, а сама идет заварить чай. Сижу, гляжу на Эдмунда, и он в конце концов поворачивается. Глаза цвета хмурого неба. Руки все в шрамах — новые и уже зажившие, шрам на шраме — тонкие белые линии. И на шее такие же. И он нервно теребит эти рубцы — снова и снова.
Эдмунд…
Не знаю, что еще сказать.
Какая разница. Для него я далеко, все еще за тысячу миль. И граница все еще на замке.
Сижу, ерзаю, не представляю себе, что делать. Как же хочется его коснуться. Он снова открывает глаза, в них плещется такая ненависть — не подступишься.
Пайпер возвращается с чаем. Старый надежный английский чай. Две войны тому назад медицинские сестры на поле боя поили чаем раненых солдат, чай выливался через сквозные раны и убивал раненых наповал.
Оборачиваюсь, гляжу на сад. Тщательно ухожен, интересно, кто им занимается? Маленький ангел вымыт до блеска, ни мха, ничего. Вокруг благоухают подснежники и белые нарциссы. Чудится, что призрак давно умершего ребенка внимательно следит за нами, пока его высохшие косточки покоятся глубоко в земле.
Нагретые солнцем каменные стены увиты розами, бутоны скоро раскроются. Густые кусты жимолости и клематиса. Побеги путаются между собой, борются друг с другом, карабкаются, стараются добраться до верха. Напротив яблоня в цвету, вся обсыпана белым. Ветви подрезаны, вжаты в стену и туго подвязаны — не дерево, а множество распятий. Под яблоней тюльпаны — всех оттенков белого и кремового — кивают огромными чашечками с игольчатой бахромой. Они уже скоро завянут, чашечки слишком широко раскрыты, лепестки вывернуты наружу, являя почти неприличные черные сердцевины. У меня никогда не было своего сада, но я все равно понимаю, что это растительное буйство — вовсе не ради красоты. Скорее, тут таится страсть. И что-то еще. Ярость.
Это же Эдмунд. Я узнаю его в растениях.
Поворачиваюсь, гляжу ему прямо в глаза — мрачные, гневные, непреклонные.
Прекрасная погода. Теплый, полный жизни день. Такой взгляд совершенно не вяжется с погожим днем.
Пайпер улыбается устало.
— Ему нужно время, — говорит, словно Эдмунда здесь нет.
А что, у меня есть выбор?
Потом я нечасто захожу в сад, слишком уж это трудно. Тут даже воздух душит, заряжен электричеством. Ненасытные растения с бешеным аппетитом высасывают соки из почвы. Растут прямо на глазах, вылезают толстыми зелеными языками из черной земли. Жадные, изголодавшиеся, глотающие воздух.
Не могу дышать в этом саду. Клаустрофобия. Задыхаюсь, отчаянно стараюсь думать о чем-то веселом, чтобы Эдмунд не догадался, что у меня в голове. Из всех чувств остались только страх, ярость и вина. Но он даже не пытается понять, что со мной.
Сидит тут, неподвижный и холодный, словно статуя мертвого ребенка.
С каждым днем я все реже и реже сижу рядом с ним — мне все страшнее и страшнее, эта ужасная белизна сада меня слепит.
Придумываю всяческие оправдания, с утра до вечера занимаюсь работой на ферме. А на ферме работы хватает, так что я могу до бесконечности себя обманывать, делать вид, что никто ничего не замечает. Как тогда, с едой. Все же знали.
Проходит несколько дней, я одна с Айзеком в сарае. Пайпер пошла встречать Джонатана, он возвращается после недельной смены в больнице. Добираться туда так трудно, что не имеет смысла ездить домой каждый день.
И тут Айзек вдруг смотрит мне прямо в глаза, так он смотрит только на собак.
— Поговори с ним, — начинает он безо всякого предисловия.
— Не могу.
— А зачем ты тогда приехала?
— Он же не слушает.
— Он слушает. Он не может не слушать. Именно из-за этого все его беды и начались.
Я знаю, они рады бы мне все рассказать, но не решаюсь спросить. Не осмеливаюсь узнать.
А у Айзека в глазах этакая смесь заботы и бесстрастия. Он сочувствует Эдмунду — настолько, насколько вообще способен сочувствовать какому-либо человеческому существу.
И тут к горлу подкатывает все, что накопилось внутри, вся та отрава, от которой меня тошнит. Из меня, как пробка из бутылки, вылетают слова, я их больше сдерживать не могу, я больше не пытаюсь быть вежливой.
— ЕСЛИ ОН, БЛИН, ТАК ВНИМАТЕЛЬНО СЛУШАЕТ, — ору я, — ПОЧЕМУ БЫ ЕМУ НЕ УСЛЫШАТЬ, ЧТО Я БЫ НИ ЗА ЧТО НЕ ВЫЖИЛА ВСЕ ЭТИ ГОДЫ, НИ ОДНОГО ДНЯ НЕ ВЫЖИЛА, ЕСЛИ БЫ НЕ ОН.
— Он знает, — говорит Айзек, — он просто разучился в это верить.
И я молчу, долго-долго.
— Этот сад меня пугает.
— Да, — соглашается он.
Глядим друг другу в глаза, и я вижу все, что должна увидеть.
— Повторяй снова и снова, — спокойно говорит Айзек и отворачивается от меня. Пора кормить свиней.
Что мне еще делать? Вот я и повторяю. Возвращаюсь в сад и сижу с ним час за часом, повторяю снова и снова. Чаще всего возникает чувство, что он все двери захлопнул, чтобы только не слышать. Но меня уже не остановишь.
СЛУШАЙ ЖЕ МЕНЯ, ПАРШИВЕЦ.
Он даже головы не поворачивает.
СЛУШАЙ МЕНЯ.
И тут что-то происходит. В конце концов нагретый воздух, аромат цветов и низкое жужжание пчел заполняют меня, действуют словно опиум. Пружина страха и ярости, зажатая все эти годы внутри, потихоньку начинает раскручиваться.
И во мне что-то раскрывается.
Я тебя люблю, говорю я ему наконец. И повторяю снова и снова, пока слова не превращаются просто в звук.
Тут он поворачивается ко мне — глаза все равно пустые. И говорит:
— Зачем же ты меня оставила?
Тогда я пытаюсь объяснить ему, рассказать, как мы с Пайпер шли сюда. И как в тот день зашли в дом, надеясь, что он тут. И как зазвонил телефон, и это был мой отец. И как все эти годы я проклинала себя за то, что сняла трубку. Но поделать уже ничего было нельзя, отец знал, где я, и у него были Международные Связи. И то, что я выжила и всех опасностей избежала, не отменяло того, что мне всего пятнадцать лет и я ребенок, застрявший в военной зоне, беспомощный перед лицом Официального Медицинского Свидетельства, требующего немедленной госпитализации за границей.