Мег Розофф – Джастин Кейс (страница 15)

Чарли долго смотрел на него, прежде чем ответить.

«Я задал тебе ночью важный вопрос, — сказал он, — и тебе надо на него ответить, иначе ты никогда не перестанешь мучить себя из-за того случая, когда я хотел полетать».

— Кубики! — сказал он настойчиво и ударил ложкой об пол.

Более подробного ответа Джастин и не ждал. Он поцеловал ребенка, засунул паспорт в карман, позвал пса, сказал матери, что школьную поездку перенесли на неделю раньше, и двинулся в аэропорт Лутона.

Сев в автобус, Джастин почувствовал, как упрямое притяжение прошлого начало ослабевать. Приятное чувство. Большая дорога зовет. Чем ближе к аэропорту, тем свободнее он себя ощущал, как комета, уносящаяся в бесконечную невесомость навстречу неизвестности.

Главный терминал, ему выходить. Его заворожил шорох автоматических дверей — вшух! — и обилие стекла и стали вокруг. Никаких занавесок, никаких журнальных столиков, никакой посуды. Ни куч грязного белья, ни ящиков с пижамой в клеточку. Никакого почтового ящика. И бутылок с молоком на пороге тоже нет. Ничего домашнего, уютного, знакомого. Ничего, что пахло бы им, ничего с его именем или номером медицинской страховки.

Как до него раньше не доходило? Все проблемы — в его внешнем окружении. Душная комнатушка. Посредственные родители, унылый дом. Улица. Школа. А здесь можно было порвать все ниточки, связывавшие его с землей. Он теперь в пути, в бегах. Он Гулливер, Нил Армстронг, Бонни и Клайд в одном лице.

Он подошел к информационной стойке, взял заявление на разрешение несовершеннолетним летать без сопровождения, заполнил его, подделал родительские подписи, купил бутерброд с кофе и сел ждать рейс. Он рассматривал разные направления: Верона, Анталья, Родос, Закинф, Барселона, Зальцбург, Салоники, Стамбул, Ним, Брест, Галифакс.

Три часа он сидел посреди аэропорта неподвижно, как эпицентр многолюдного циклона, пока глаза у него не стали слипаться от кругового движения человеческих масс. Он перебрался в тихий уголок у огромного окна, подложил под голову пальто и заснул. Ему приснилось, что он мышь, попавшая в лабиринт. Он бегал и бегал кругами, пока не нашел спасительную лазейку, но ее перегородила огромная морда механической кошки.

МЯЯЯУУУУУУ!

Он подпрыгнул во сне и, ничего не понимая спросонья, ударился головой о металлическую оконную раму. Боб не спал и смотрел на него с тревогой. Но кошмар его не напугал. Кот во сне был убийцей, но мышь все еще жива.

Он потянулся. Нашел туалет. Шли часы, он курсировал от киоска к кафе, читал журналы, посвященные никогда не интересовавшим его предметам, листал путеводители по разным странам, встряхивал сувенирные стеклянные шары с искусственным снегом внутри, смотрел, как прибывает и убывает толпа. Здесь время текло незаметно. Никто не обращал на него внимания. Он расслабился.

Когда он в следующий раз проголодался, то отыскал недорогую столовую, вместе с остальными пассажирами провел поднос по хромированным рельсам прилавка, заказал сосиски с пюре и горошком, шоколадный пирог и апельсиновый сок и расплатился карманными деньгами на школьную поездку. Он ел медленно, с удовольствием смотря по сторонам. Он один тут мог сидеть без дела: не надо было спешить на самолет, подавать завтрак, развлекать детей. Кругом толклись возбужденные путешественники всех цветов и национальностей, всех форм, размеров и сексуальных ориентаций. Иногда они ему улыбались, поразившись его лицу, пальто или даже собаке, и между ними устанавливалась мимолетная человеческая связь, миллисекунда братства.

Мы все тут вместе, говорили они ему молча на сотне языков.

И тут в одно ослепительное мгновение он осознал, что ему больше не нужно прочесывать мир в поисках места назначения.

Он уже на месте.

22

Мало кто сможет хорошо выспаться за восемь часов на неровном ряду пластиковых кресел. И все-таки, засунув ноги под металлический подлокотник, не обращая внимания на десять тысяч ватт дневного света, сияющих над головой, и сотни галдящих путешественников вокруг, прикрывшись забытым кем-то акриловым самолетным одеялом и с верным псом, пристроившимся в ногах, Джастин спал как младенец.

Это было почти блаженство.

Рокот тележки уборщика убаюкал его, и он впал в такое нежное забытье, какого не испытывал много лет. Яркий искусственный свет создавал невероятное ощущение благополучия. Он вдруг понял, что всю жизнь боялся темноты.

Он проспал прибытие ранних самолетов и встал, посвежевший и довольный, в восемь утра.

Первый день его новой жизни начался с полного английского завтрака в кафе напротив зала ожидания первого класса. Если не считать грибов с привкусом пластика, еда была вполне сносной: с пылу с жару из микроволновки и сытная. Когда он попросил еще тостов, женщина за прилавком даже не взяла с него денег.

— Оставь себе на путешествие, — сказала она, протянув ему полную тарелку остывших поджаристых белых тостов, пригоршню порционных коробочек со сливочным маслом и пять крошечных баночек с клубничным джемом.

Он улыбнулся ей.

Поедая гору тостов, Джастин подумал, что может спокойно ничего не делать. Он стал есть помедленнее, и было уже почти десять, когда он расправился со своим завтраком и прочитал все оставленные на соседних столиках газеты.

Он вытер губы, сложил грязную посуду на поднос для уборщиков, оставил Боба приглядывать за вещами, а сам пошел по указателям в «Душевые кабины», сунул фунт в щель на высоком турникете, разделся и с наслаждением ступил под обжигающую струю воды. Ее плотный горячий поток был настоящим чудом; он стоял неподвижно, и вода текла по его волосам, по шее и спине, по узким, гладким, плоским мышцам на бедрах, по икрам, по щиколоткам и, наконец, закручивалась вокруг его ступней и исчезала в стоке. Десять минут он стоял, пропуская тепло сквозь мышцы и кости. И тут он вдруг осознал, как ему повезло, какая это удача — быть живым и жить в аэропорту Лутона.

Он так долго стоял в запотевшей кабинке, что служащему пришлось постучать в дверь, чтобы он поторапливался, но ему было все равно. Прогретый до самой глубины своего существа, он наконец успокоился. Он выключил воду и поразился наступившей тишине. Прошло много времени, пока он понял, в чем дело: саундтрек, сопровождавший его жизнь в последние месяцы, — постоянно жужжащий белый шум тревоги — исчез.

Ему хотелось петь, плакать, кричать от облегчения.

Он внимательно разглядывал свое отражение, пока чистил зубы, и заметил, что лицо в зеркале выглядит по-другому. Исчез затравленный взгляд. Он меньше походил на дерганого ребенка и больше на сложившегося человека.

Служащий заколотил в дверь, на этот раз громче.

Джастин вытер шею и прошелся бумажным полотенцем по влажным волосам. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким чистым. Горячей воды и мыла всего на фунт хватило, чтобы смыть грязь с его души, очистить мозг от слякоти и открыть лицо, спрятанное под маской.

Он вытянул перед собой руку. Ничуть не дрожит. Он стал сильным. Непобедимым.

Давай, покажи, на что ты способна, сказал он своей судьбе.

Непременно.

23

Три дня он прожил в состоянии анабиоза, смахивающего на семейную идиллию.

Каждый вечер он устраивался на голубых пластиковых креслах и крепко спал рядом со своим псом. На вторую ночь ему приснился новый сон. В этом сне он был нагишом и парил, как дирижабль, в потоке плотного теплого воздуха под потолком аэропорта. Оттуда он созерцал передвижения людей, словно маленький божок, а иногда выпускал воображаемые закрылки и весело пикировал в толпу, забавляясь своим всесилием.

Каждое утро он просыпался полным оптимизма, с ясной головой и бодростью во всем теле.

Он вдруг понял, что счастлив, и это было настолько новое, неожиданное, ни на что не похожее чувство, что он не мог не поделиться с Агнес.

— Где ты? — взвизгнула она в телефонную трубку. — Я так беспокоилась.

— В лутонском аэропорту.

— В аэропорту?

— Да.

— Прилетел или улетаешь?

— Я тут… живу.

— Как странно. — Она помолчала. — Хорошо там?

— Да. Лучше не бывает.

— Лучше не бывает? В каком смысле?

— Не знаю, не могу объяснить.

— Попробуй.

Он помолчал.

— Тут спокойно. Все по-другому. Никто меня не знает.

На другом конце провода молчание.

— Это даже не место, это как промежуточный пункт на пути к какому-то другому месту. Как чистилище.

— Мне это не приходило в голову.

— Мне тоже. Но… так тут себя чувствуешь.

— Это ты там себя так чувствуешь, — сказала она, и он ясно представил, какое у нее при этом лицо.

Оба молчали. Потом он услышал сигнал — у него заканчивались деньги.

— Агнес…

— Я приеду через полчаса.

Телефон замолк.

24

Он сразу понял, что она приехала. Боб задергал ушами туда-сюда и развернулся в ту сторону, откуда она должна была появиться. Даже в гигантском зале аэропорта Джастин почувствовал, как все на миг замерло, а затем по воздуху пронеслась волна мелкой дрожи. Интересно, как она сегодня одета.

С высоты смотровой галереи было видно почти все пространство терминала, и он с нежностью и восхищением наблюдал, как изменяет свою форму поток человеческой массы, прорисовывая траекторию движения Агнес по залу.

Теперь он увидел ее: зеленые сапоги из змеиной кожи, плотные колготки цвета фуксии, крошечные зеленые велюровые шорты и растянутая почти прозрачная майка с длинными рукавами, спадавшими ниже кончиков пальцев, чуть не до колен. Под мышкой она сжимала огромную ворсистую шкуру какого-то чудовищного акрилового зверя. Розовые волосы были прикрыты остроконечной белой шерстяной шапочкой с яркими прыгающими помпонами. И завершал наряд чехол для фотоаппарата.