Мег Розофф – Боба нет (страница 8)

– Ты его даже не позвал. А где мой тост?

– Экк!

– Ты его слопал, так?

Экк протестующе запрыгал на месте.

– Экк! Экк! Экк!

Боб поймал его за хватательный нос, подтянул к себе.

– Ты плохой.

Экк не сдавался, смотрел на него свирепо. Ты тоже плохой.

– Я не плохой. Я Бог.

Плохой Бог, думал Экк. Дрянной, дерьмовый, противный Бог.

Так они и смотрели один на другого, враждебные, не мигающие, пока патовая ситуация не утомила Боба, и тогда он оторвал Экка от пола, бросил его в мусорную корзину, втиснул ее под кровать и выскочил из комнаты, чтобы найти мистера Б. Экк плакал от гнева, держась за свой нежный нос.

– Мне надо с тобой поговорить.

Мужчина постарше не оторвал взгляда от работы.

– Говорите.

– Мне требуется все твое внимание.

– Конечно.

Проще сказать, чем сделать. Слушать Боба – то же, что смотреть по телевизору особенно изнуряющее реалити-шоу; вынести это можно, лишь вооружившись хорошей книгой и выпивкой да заполнив голову мыслями третьего разряда. Мистер Б постарался расположить черты своего лица так, чтобы они выражали подобие интереса.

– Валяйте, – сердечно предложил он.

– Я собираюсь выйти из дома.

– Хорошее дело.

– Тебе интересно узнать куда?

– Конечно.

Конечно нет. Однако он знал, сообщать об этом не обязательно. Нескольких тысячелетий более чем хватило, чтобы освоиться в голове самовлюбленного придурка, у которого только три мотива и есть: секс, жратва и чтобы больно не было.

Боб расправил плечи.

– Я собираюсь повидать Люси. – Он замолчал, принял горделивую позу и уставился в окно с поддельным безразличием. Громкое шарканье в комнате Боба возвестило о возвращении Экка, который за спиной хозяина забрался на каминную полку и угрюмо нахохлился – в точности как мальчишка. Мистер Б подавил смешок.

– Великолепно. Передайте ей мои наилучшие пожелания. Не забудьте о презервативе. И постарайтесь не слишком распространяться о вашей работе – вы знаете, как это действует на женщин.

Боб помрачнел.

– Ты не собираешься даже…

– Нет.

Мальчишка помрачнел еще пуще, все его тело приобрело надутый вид. За его спиной Экк воспроизвел все это в миниатюре, мордочка зверька обратилась в совершенную карикатуру физиономии Боба.

– Ну ладно. Я ухожу.

Однако с места он не стронулся.

Мистер Б сдвинул очки на глаза и вернулся к работе, надеясь услышать его шаги.

Шагов не последовало.

Они провели в таком положении некоторое время, часы мистера Б отщелкивали секунды.

– Вы вроде бы уходить собирались, – наконец сказал он.

Тучная слеза катила по гладкой щеке мальчишки, вечно красивой щеке, никогда не сминаемой тревогой, несмотря на вечно богопротивные обстоятельства самого его существования.

– Так уходите же. У меня полно работы. У меня, если вы еще не заметили, всегда полно работы – я вынужден перемещать бесконечную гору песка бесконечно малым пинцетиком.

Экк переводил взгляд с одного на другого. Потом, выбрав себе союзника, бочком скользнул в сторону мистера Б.

Лицо Боба наморщилось.

– Мне нужна помощь.

– Да, приятель, правда ваша, и мне тоже. У меня ядовитые наводнения в одной половине земного шара и вредоносные засухи в другой. Я полагал, вы собирались решить проблему влажности. Вы когда-нибудь читали докладные записки, которые я вам подавал? Простые такие. Африка: повлажнее. Америка: посуше.

– Я сделал, как ты сказал.

Возмущенный голос Бога прозвучал на октаву выше обычного.

Экк подбоченился, всем телом изобразив решительное неверие.

– Да ну? Правда? Потому что я, видите ли, счел, что существуют отдаленнейшие шансы того, что вы поняли все задом наперед. Быть может, всего лишь быть может, вы были не вполне внимательны, когда я столь усердно описывал вам ситуацию, и потому немного запутались в созданных вами массивах суши, нет? Такая возможность, минимальная разумеется, существует? – Мистер Б замолк, снял очки, показав блестевшие от едва сдерживаемого гнева глаза. – Позвольте объяснить, почему я задаю эти вопросы. Потому, что мне на голову свалились четыре миллиона людей, согнанных с места наводнением во Флориде, и пять – умирающих от жажды в Судане. Это всего лишь догадка, сделанная наобум, но я думаю, что вы, возможно, перепутали два континента.

Мальчишка отвел взгляд, страдание сообщило его лицу черты святости.

– Я не виноват. У тебя такой почерк, ничего не разберешь. А ты знаешь, я вечно путаюсь в буквах. Грубо-чудо-худо-глупо. Это болезнь такая. Диспепсия[1].

Мистер Б вздыхает.

– Дело не в чудо-худо. Не в грубо-глупо. Аме-рика. Аф-рика. Я полагал, что на сей раз объяснил разницу между ними так, что даже вы сумеете запомнить ее. Но вы же просто не слушали, верно?

Он прижал ладонь ко лбу, крепко, словно стараясь удержать кипевший внутри гнев.

Бог сделал большие глаза.

– Пр-рости, – манерно пророкотал он.

Мистер Б старался дышать поглубже, постукивал пальцами по бледной кленовой прожилке.

– Видите ли, видите ли, позвольте мне объяснить и это. «Прости», как концепция, как слово, должным образом примененное в данном контексте, предполагает наличие искреннего раскаяния, сожалений, угрызений совести. А я, как ни странно, никаких ваших сожалений не улавливаю. На самом деле у меня создается впечатление, что вам насрать, пойдет ли весь ваш клятый мир к чертям собачьим, пока вы будете доискиваться сношений с понравившейся вам на этой неделе потаскушкой с титьками наподобие дирижаблей, или не пойдет.

Истинность этого утверждения отрицать было невозможно. Боб создал мир, а затем просто утратил интерес к нему. Начиная со второй недели своей службы он только и делал, что дрых или играл со своими причиндалами, ухитряясь полностью игнорировать существование того, что сотворил.

И извиняло ли мальчишку то, что все человечество осыпало его проклятиями и ненавидело? О нет. Потому что один талантливый ход он все-таки сделал: Боб наделил всю эту расу убийц, мучеников и бандюганов встроенной потребностью поклоняться ему. Нет, не восторгаться сопляком попросту невозможно. Дурной, как два лимона, но с мгновениями такого блеска, что, наблюдая за ним, можно вдруг и ослепнуть.

Мужчина постарше возвратил очки на место и внимательно осмотрел своего подопечного. Выпадают мгновения – целые мгновения времени, – когда ты можешь почти пожалеть его, такой у него потерянный вид. И если на мистера Б (по какой-то причуде судьбы) нападало настроение приглядеться к нему, он замечал одиночество, облекавшее Боба, точно саван, а с одиночеством и печаль.

Ну, тут уж он сам, черт его дери, виноват. Никто же не принуждал его браться за работу, для которой он на редкость непригоден. Никто не заставлял создавать такую неразбериху. И если его единственный друг – вот эта похожая на пингвина безделушка, – так чья же в том вина? Не моя, подумал мистер Б.

Мальчишка скукожился – длинные костлявые ноги переплетены, грудная клетка наклонена под девяносто градусов к бедрам, а уж что он учинил с руками, того и описать невозможно. Локти торчат из боков, как на рисунке неумелого художника, предплечья (самостоятельно осознавшие свою неуклюжесть) обвивают, точно лианы, торс. Экк напрягает плечи, ожидая тяжкого взмаха хозяйской руки. И, дождавшись, успевает пригнуться.

– Мне. Нужна. Помощь. – Господи, как же он не любит просить о помощи. – С Люси.

И Господи, как же мистер Б не любит ее оказывать.

– Почему бы вам не поступить как всегда? Явиться ей в сновидении, показать стигмат-другой, нарисовать по синяку под глазами, соорудить самую скорбную физиономию? Они же неизменно клюют на святых провидцев с ввалившимися глазами, разве нет?

Мистеру Б известен весь цикл: неразделенное вожделение, идеализированная страсть, вершина любви… а затем Боб переключается на следующую девицу, оставляя последнюю жертву соблазненной и покинутой, погубленной. Что с ним, почему он (за сколько дюжин тысячелетий?) так и не сумел извлечь ничего полезного из собственного опыта?

– Я не могу. Потому что…