Мэг Кэбот – Влюбленная принцесса (страница 16)

Биология: повторить вопросы в конце глав 9–12

Среда, 10 декабря, 21:00, возвращаюсь в лимузине домой от бабушки

Так устала, что пальцы не слушаются. Бабушка заставила перемерить все платья в шоуруме Себастьяно. Даже не поверите, сколько их было. Короткие, длинные, с прямыми и пышными юбками, белые, розовые, голубые и даже зеленые, как лайм (Себастьяно уверяет, что зеленый оттеняет цвет лица).

Это мы всё искали платье для рождественского выступления по телику перед гражданами Дженовии. Я должна выглядеть величественно, но не слишком. Быть красивой, но не красавицей. Умной, но не так, чтобы уж совсем.

Это был какой-то непрекращающийся кошмар. Изможденные девушки в белом (новом черном) застегивали и расстегивали пуговицы, вжикали молниями и щелкали кнопками, надевая и снимая с меня платья. Теперь я знаю, что чувствуют супермодели. Неудивительно, что они не могут обходиться без наркотиков.

Действительно, было совсем непросто выбрать платье для выступления, а Себастьяно, как ни странно, оказался хорошим дизайнером. Среди его творений нашлось несколько экземпляров, в которых и помереть не стыдно.

Упс. Оговорка по Фрейду. Интересно, хочет ли Себастьяно меня прикончить? Вроде ему нравится быть дизайнером, но ведь придется бросить это дело, если он станет принцем Дженовии: будет принимать разные законы и все такое. Хотя ему наверняка понравится ходить в короне. Правда, принцы Дженовии корону не носят. Ни разу не видела папу в короне, только в брючных костюмах. В крайнем случае в шортах, когда он играет в ракетбол с лидерами других стран.

Фу. Неужели мне тоже придется играть в ракетбол? Но Себастьяно, мне кажется, носил бы корону не снимая, если бы стал принцем. По его словам, ничто не придает такого блеска глазам, как грушевидные бриллианты в королевской короне. Себастьяно предпочитает бриллианты от Тиффани, или, как он говорит, «от Тифф».

Поскольку мы так дружески болтали, я рассказала Себастьяно про Зимний бал и про то, что мне нечего надеть. Когда я сообщила, что не пойду на танцы в тиаре, у него разочарованно вытянулось лицо, но потом он снова оживился и принялся расспрашивать меня о празднике. Типа: «С кем ты пойдешь?», и «Как он выглядит?», и всякое такое.

Не знаю, что со мной стряслось, но я как-то незаметно рассказала Себастьяно все о своей любви. Это было так странно. Вроде не собиралась рассказывать, но оно как-то само все выплеснулось. Какое счастье, что бабушки рядом не было. Она ушла за сигаретами и сайдкаром.

Я рассказала Себастьяно про Кенни и что он меня любит, а я его – нет, потому что мне нравится другой человек, но тому вообще фиолетово, жива я еще или нет.

Себастьяно оказался отличным слушателем. Не знаю, сколько он понял из того, что я говорила, но он ни разу не отвел глаз от моего отражения, а когда я наконец умолкла, оглядел меня в зеркале с макушки до пяток и задал лишь один вопрос:

– Эт мальчк, котто тебе нрависсь. Поччму ты думашь, что ты ему не нравишь?

– Потому что ему нравится другая девочка, – ответила я.

Себастьяно нетерпеливо всплеснул руками. Это вышло особенно эффектно, поскольку у него были рукава с пышными кружевными манжетами.

– Не, не, не, – воскликнул он. – Он поммо тебе с алл. Ты ему нравишь, инач он не сталл б поммо. Зачемм ему эт, есс ты ему не нравишь?

Насколько я поняла, «Поммо с алл» означало «Помогает с алгеброй». Действительно, зачем? В смысле, зачем он так охотно помогал с алгеброй. Скорее всего, потому что я лучшая подружка его младшей сестры, а он не из тех, кто будет спокойно смотреть, как подругу его сестры исключают из школы за неуспеваемость, и даже не попытается помочь.

Размышляя об этом, я невольно вспомнила, как наши колени под столом временами касались друг друга, когда Майкл объяснял мне про интегралы. И как он, поправляя мои ошибки, склонялся надо мной так низко, что я улавливала свежий, душистый аромат его мыла. И как он хохотал, откидывая голову, над тем, как я изображаю Лану Уайнбергер.

А какие у него чудесные губы, когда он улыбается!

– Скажь Себастьяно, – проговорил Себастьяно, – скажь, зачемм эт мальчк поммо тебе, есс ты ему не нравишь.

Я грустно вздохнула.

– Затем, что я лучшая подруга его младшей сестры.

Как же это унизительно! Я никогда не произведу на Майкла впечатление высоким интеллектом или ошеломительной красотой, поскольку учусь я ниже среднего и ростом высоченная, как башня.

Себастьяно потянул меня за рукав.

– Не волнуссь. Я сделайй плать для бала, и эт мальчк больш не думай о тебе, как о подружь его сестры.

Ну да. Ага. Конечно. Почему все мои родственники с прибабахом?

Но мы все же подобрали платье для выступления по дженовийскому телевидению. Из белой тафты, с пышной юбкой и светло-голубым кушаком (королевские цвета – белый и голубой). Затем Себастьяно велел сфотографировать меня в разных платьях, чтобы я посмотрела на себя со стороны и сделала выбор. Довольно профессионально для человека, который называет завтрак «завтро», правда?

Но мне хочется написать совсем не об этом. Я так устала, что с трудом соображаю, но на самом деле я хочу написать о том, что случилось сегодня после подготовительного занятия по алгебре.

Все уже вышли из класса, я была последней, и мистер Джанини вдруг сказал:

– Миа, ходят слухи, что сегодня планировались какие-то ученические протесты. Ты про это ничего не знаешь?

Я (похолодев): Э‑э… нет.

Мистер Джанини: А. Тогда ты, наверное, не в курсе, кто мог в знак протеста против этого протеста включить пожарную сигнализацию на втором этаже? Ту, знаешь, возле питьевого фонтанчика?

Я (надеясь, что Ларс прекратит многозначительно покашливать): Э‑э… нет.

Мистер Джанини: Я так и думал. Потому что, знаешь, наказание за включение пожарной сигнализации, когда нет никакого огня, это исключение из школы.

Я: Да, я в курсе.

Мистер Джанини: Я подумал, может, ты видела, кто это сделал, поскольку дал тебе разрешение выйти из класса как раз незадолго до пожарной тревоги.

Я: Нет, я никого не видела.

Не считая Джастина Бэксендейла с туманным взглядом и длинными ресницами. Но об этом я промолчала.

Мистер Джанини:

Да, я так и понял. Да, но все же, если ты когда-нибудь узнаешь, кто это сделал, передай ей, пожалуйста, чтобы больше никогда так не поступала.

Я: Э‑э… да.

Мистер Джанини: И заодно поблагодари ее от моего имени. Сейчас, прямо перед экзаменами, нам не хватало только ученических протестов. (Мистер Джанини взял портфель и пиджак.) Ну, увидимся дома.

И тут он подмигнул мне. ПОДМИГНУЛ мне так, как будто точно знал, что все это сделала я. Но он никак не мог узнать! Про мои ноздри ему неизвестно (а уж они раздувались, как паруса, я это чувствовала). Ну ведь правда? ПРАВДА?

Четверг, 11 декабря, продленка

Лилли сведет меня с ума. Нет, серьезно. Как будто мало мне того, что скоро экзамены, и выступление в Дженовии, и моя личная жизнь накрывается медным тазом. Я вынуждена слушать жалобы Лилли на преследования со стороны школьной администрации. Всю дорогу до школы она нудила без остановки, что это заговор, ее хотят заткнуть за то, что однажды она пожаловалась на то, что возле спортзала стоит автомат с кока-колой. Этот автомат – яркое доказательство того, что администрация мечтает превратить всех нас в бессмысленных клонов, которые носят одинаковую одежду от «Гэп» и пьют кока-колу.

Но, по-моему, дело вовсе не в автомате с кока-колой или в попытках превратить нас в бессмысленных клонов. Просто Лилли до сих пор бесится из-за того, что не смогла использовать для своего итогового сочинения главу из книги, которую она пишет.

Я напомнила подруге, что если она не придумает новую тему сочинения, то получит пару за это полугодие. Даже с учетом отличных предыдущих оценок это все равно даст в лучшем случае четверку, что поставит под угрозу поступление в колледж Беркли, о котором она мечтает. Придется поступать в колледж Браун – запасной вариант, от которого Лилли ну совсем не в восторге.

Лилли меня почти не слушала. Она сказала, что собирает в субботу организационную встречу новой протестной группы (она там председательствует) под названием «Ученики против корпоративизации средней школы имени Альберта Эйнштейна» (УПКСШИАЭ). Мне тоже надо быть, поскольку я секретарь группы. Не спрашивайте, каким образом я стала секретарем. Лилли говорит, я все равно записываю все подряд, так что для меня секретарская должность не проблема.

Жалко, что с нами не было Майкла, он бы за меня заступился, но всю последнюю неделю он ездит в школу с утра пораньше на метро, потому что срочно доделывает свою игру к Зимнему балу.

Даже не сомневаюсь, что Джудит Гершнер тоже таскается на этой неделе в школу ни свет ни заря.

Кстати, о Джудит. Я купила еще одну открытку, на этот раз в сувенирном магазине в «Плазе», когда возвращалась вчера вечером домой от Себастьяно. Эта открытка гораздо интереснее той, тупой, с клубникой. На этой изображена дама, прижимающая палец к губам, а внутри написано: «Ш‑ш-ш…»

Под «Ш‑ш-ш…» Тина вывела под моим чутким руководством:

Красны и так прекрасны розы, Но вишни все-таки краснее. Она клонирует плодовых мушек, Но мне ты нравишься сильнее.

Я имела в виду, что люблю Майкла сильнее Джудит Гершнер, но не уверена, что это понятно из текста. Тина уверяет, что все ясно как день, только надо было написать «люблю», а не «нравишься». Не знаю, стоит ли прислушаться к ее мнению. Совершенно очевидно, что в этом стихотворении должно быть именно «нравишься». Уж я-то знаю. Я их пишу тоннами.