Мэг Кэбот – Дневники принцессы (страница 6)
Я зашла в кабинку. Надо вам сказать, что в каждой кабинке там кроме унитаза есть еще отдельная раковина с огромным зеркалом, туалетный столик и мягкий табурет с бахромой. Я села на табурет и мысленно сосредоточилась на том, чтобы перестать икать. А еще я стала обдумывать, что сказал папа.
Он — принц Дженовии.
Теперь мне многие вещи становились понятными. Например, почему, когда я летаю во Францию, я просто прохожу в самолет через терминал вместе со всеми, но когда мы приземляемся, меня встречают и выводят из самолета до того, как начнут выходить все остальные пассажиры. Меня сажают в лимузин и везут в Мираньяк, где я уже встречаюсь с папой. Раньше я думала, что это потому, что папа пользуется привилегиями как часто летающий пассажир. Но, наверное, дело в том, что он принц.
И еще одно. Когда бабушка возила меня в Дженовию, мы всегда приходили в магазины или до того, как они официально откроются, или после того, как они официально закроются. Бабушка звонила туда заранее и предупреждала, что мы приедем, чтобы нас впустили. Нам ни разу никто не отказал. Если бы мама попыталась сделать то же самое на Манхэттене, продавцы в «Гэп», наверное, поумирали бы со смеху.
И еще, когда я приезжаю в Мираньяк, мы никогда не ходим ни в какие кафе, всегда едим только дома, ну, еще иногда в гостях, в соседнем шато Мирабо. Хозяева Мирабо — противные англичане, у них много наглых детей, которые говорят друг другу всякие слова типа: «Это дерьмо» или «Ты мудак».
Интересно, знают ли эти бритты, что мой папа — принц Дженовии?
Большинство людей слыхом не слыхали о Дженовии. Во всяком случае, когда мы делали доклады о разных странах, никто из нашего класса не знал такой страны. Мама говорит, что она тоже не знала, пока не познакомилась с моим папой. Из Дженовии не вышло ни одной знаменитости, ни одной кинозвезды. Во время Второй мировой войны многие жители Дженовии воевали с фашистами, как мой дедушка, но кроме этого они ничем не прославились.
И все-таки те, кто знает о существовании Дженовии, любят туда ездить, потому что там очень красиво. В Дженовии почти круглый год солнечно, перед вами синее-синее прозрачное Средиземное море, а позади — Альпы со снежными вершинами. Там много холмов, некоторые такие же крутые, как в Сан-Франциско, и почти на всех растут оливковые деревья. Я помню из своего доклада, что главной статьей экспорта Дженовии является оливковое масло очень дорогого сорта, мама говорит, такое масло используется только для салатов.
А еще там есть дворец. Он вроде как знаменит. Потому что в нем снимали фильм про трех мушкетеров. Внутри я никогда не была, но мы с бабушкой много раз проезжали мимо. Видели много башенок, всяких контрфорсов и так далее.
Интересно, мы столько раз проезжали мимо дворца, и бабушка ни разу даже не заикнулась, что жила в нем!
Икота наконец прошла. Я решила, что теперь можно спокойно вернуться в «Палм корт». Я решила дать уборщице доллар, хотя она за мной и не убирала. А что, я могу себе это позволить, ведь мой папа принц!
Четверг, позже, домик пингвина в зоопарке Центрального парка
Я так обалдела, что еле пишу, к тому же меня то и дело кто-нибудь толкает под локоть и здесь темно, но это неважно. Я должна записать все в точности так, как было, а то когда я проснусь завтра утром, то могу подумать, что это был кошмарный сон.
Но это был не кошмарный сон, это было на самом деле.
Я никому не расскажу, даже Лилли. Лилли меня не поймет, меня НИКТО не поймет, потому что ни один из моих знакомых никогда не оказывался в таком положении. Ни с кем еще такого не случалось, чтобы он лег спать одним человеком, а наутро проснулся и обнаружил, что стал кем-то совсем другим.
Когда я вернулась из дамской комнаты и села за столик, немецкие туристы ушли, а их места заняли японцы. Это уже лучше, потому что японцы ведут себя намного тише. Когда я садилась за стол, папа разговаривал по мобильному. Я сразу поняла, что он говорит с мамой: у него было такое выражение лица, которое бывает только тогда, когда он говорит с ней.
Он говорил:
— Да, я ей сообщил. Нет, кажется, она не расстроилась. — Он посмотрел на меня. — Ты расстроилась?
Я сказала:
— Нет.
Тогда я действительно не расстроилась. Пока не расстроилась. Папа сказал в телефон:
— Она говорит «нет». — Он с минуту послушал, потом снова посмотрел на меня. — Ты хочешь, чтобы мама приехала сюда и все объяснила?
Я замотала головой:
— Нет. Ей нужно закончить работу в смешанной технике для галереи «Келли Тейт». Ее нужно сдать до следующего вторника.
Папа повторил все это моей маме. Мне было слышно, как она заворчала. Мама всегда ворчит, когда я ей напоминаю, что ей нужно сдать работу к определенному сроку. Мама любит работать, когда ее посещают музы. Обычно в этом нет большой беды, потому что почти все наши счета оплачивает папа, но все-таки взрослому человеку, даже если он художник, стоило бы вести себя более ответственно. Эх, встретить бы мне когда-нибудь маминых муз! Я бы им надавала хороших пинков, да так быстро, что они бы и заметить не успели, кто им всыпал.
Наконец папа закончил разговор и посмотрел на меня:
— Ну что, тебе лучше?
Кажется, он все-таки заметил, что у меня была икота. Я сказала:
— Да, лучше.
— Миа, ты действительно понимаешь, что я тебе говорю?
Я кивнула:
— Да, что ты — принц Дженовии.
— Да…
По папиному тону стало ясно, что это еще не все. Я не знала, что еще сказать, поэтому спросила:
— А до тебя принцем Дженовии был дедушка?
— Да.
— Значит, бабушка… Кто?
— Вдовствующая принцесса.
Я поморщилась. Что ж, это многое объясняет в бабушке.
Папа чувствовал, что он меня озадачил. Он продолжал смотреть на меня как-то странно, вроде как с надеждой. Я попыталась улыбнуться с невинным видом, но это не подействовало. В конце концов я не выдержала и спросила:
— Ладно, что из этого?
Кажется, он был чем-то разочарован.
— Миа, разве ты сама не понимаешь?
Я положила голову на стол. Вообще-то в «Плазе» так делать не полагается, но я не заметила, чтобы за нами наблюдала Ивана Трамп.[6]
— Нет, пожалуй, не понимаю. А что я должна понимать?
— Детка, ты больше не Миа Термополис, — сказал он.
Из-за того, что мама родила меня вне брака, и из-за того, что она не верит в патриархат, как она это объясняет, она дала мне не папину фамилию, а свою. Я подняла голову.
— Я не Миа Термополис? — Я несколько раз моргнула. — Кто же я тогда?
И папа грустно так сказал:
— Ты — Амелия Миньонетта Гримальди Термополис Ренальдо, принцесса Дженовии.
Ладно.
Что? Принцесса? Я?
Никакая я не принцесса. Я настолько НЕ принцесса, что, когда папа стал мне об этом говорить, я расплакалась. Мне было видно мое отражение в большом зеркале в золоченой раме, которое висело на противоположной стене, и я увидела, что мое лицо покрылось пятнами, как бывает, когда мы на физкультуре играем в вышибалы и в меня попадают мячом. Я смотрела на свою физиономию в этом огромном зеркале и думала: «И это лицо принцессы?»
Вы бы видели, на кого я была похожа. Уверена, вы в жизни не видали человека, который бы меньше походил на принцессу, чем я. Я имею в виду свои ужасные волосы: и не прямые, и не вьющиеся, а какие-то треугольные, поэтому мне приходится стричься очень коротко. Иначе я буду похожа на дорожный знак «уступи дорогу». По цвету они у меня не светлые и не темные, а так, нечто среднее, кажется, именно такой цвет называют мышиным. Очень привлекательно, правда? А еще у меня большой рот, ступни, как лыжи, и такая плоская грудь, как будто ее вообще нет. Лилли говорит, что моя самая привлекательная черта — это глаза, они у меня серые, но тогда и они выглядели ужасно: сощуренные и красные. Это потому, что я старалась не заплакать. Принцессы ведь не плачут?
Тут папа погладил меня по руке. Ладно, положим, я папу люблю, но он просто ничего не понимает.
Он все повторял, что ему очень жаль, а я не могла ничего ответить, потому что боялась, что если заговорю, то расплачусь так, что не смогу остановиться. Он стал говорить, что все не так уж плохо, что мне понравится жить во дворце в Дженовии и что я смогу приезжать к своим друзьям так часто, как пожелаю. Тут-то я и не удержалась.
Оказывается, я не только принцесса, но мне еще и ПЕРЕЕЗЖАТЬ придется?!!
Мне почти сразу расхотелось плакать. Потому что тут я по-настоящему разозлилась. Я не так часто злюсь, я боюсь конфронтации и все такое, но когда я все-таки разозлюсь, то держись.
— Ни в какую Дженовию я не поеду! — сказала я очень громко.
Я поняла, что получилось действительно громко, потому что все эти японские туристы повернулись и посмотрели в мою сторону, а потом стали перешептываться.
Кажется, папа был потрясен, что я на него закричала. В прошлый раз я на него кричала несколько лет назад, когда он поддержал бабушку и сказал, что мне следует попробовать паштет из гусиной печени. Может, во Франции это и деликатес, мне все равно, я не ем того, что когда-то ходило по земле и крякало.
— Но, Миа… — Он заговорил тоном, подразумевавшим: «Давай рассуждать здраво». — Я думал, ты понимаешь…
— Я понимаю только одно — всю мою жизнь ты мне лгал. С какой стати я должна переезжать и жить с тобой?
Я поняла, что говорю прямо как персонаж из телесериала. Жаль это признавать, но я и дальше повела себя как героиня сериала. Я вскочила из-за стола так быстро, что опрокинула тяжелый позолоченный стул, и выскочила из зала, по пути чуть не сбив с ног швейцара.