Медина Мирай – Истоки Нашей Реальности (страница 109)

– Нет, – покачал он головой. – Я и сам мечтал сделать это собственными руками. Просто… – Глаза снова жгли слезы. Как же он устал от этого! Порой Александр проливал столько слез, что глаза начинали болеть, а стоило сдержаться, и они ныли еще сильнее. – Мне так стыдно перед тобой за то, что я сделал это. Предал тебя. И молчал об этом, потому что… чувствовал себя оскверненным, грязным. Мне было так стыдно находиться рядом с тобой после этого. Я не представлял, как смотреть тебе в глаза. И так боялся…

– Но чего, Ал? – Каспар поглаживал его за плечи. – Неужели ты подумал, что я могу осудить тебя? Я осуждал только себя. Чувствовал себя оскверненным? Ал, что ты такое говоришь? Ты не должен был пережить это, еще и ради другого человека. Знаю, как тяжело тебе было. Все это время я думал, что дело было в войне и Делинде, а оказалось, что еще в этом. Да я возненавидел себя, когда узнал…

– Ох, Каспар, не нужно. Давай забудем об этом. Не хочу больше никогда думать об этом и тем более обсуждать. Если Марголис мертв, то мне от этого только легче и радостнее.

– Да, конечно, Ал. – Каспар кивнул. – Мы больше не будем об этом говорить. Все в прошлом.

Но в глубине души Каспар знал: то, что Дирк заставил сделать Александра, воспользовавшись их отчаянным положением, навсегда стало его проклятием.

– Где мы? – спросил Александр, успокоившись.

– На твоей исторической родине – в Шотландии. А именно в Инвернессе.

– Ого… Я должен позвонить Саше. Нужно поговорить с ним и отблагодарить…

– Не стоит. Он просил не связываться с ним.

– Как же так? Мне просто необходимо ему все высказать! Я так виноват перед ним. Он столько сделал для меня, а я… – Александр вытер слезы. – Вел себя как неблагодарный подонок. И он ведь болен ЗНР. Я разорвусь, если не поговорю с ним…

– Мне жаль, но это единственное, о чем он просил, – прервал его Каспар. – Я отблагодарил его сам. Он передал тебе, чтобы ты наконец-то был счастлив и свободен.

«Счастлив и свободен».

– И что же теперь?

– Нам нужно наведаться к моим дочерям и Шарлотте. А после все будет так, как ты пожелаешь. Мы можем отправиться повидать мир.

Как же Александр устал пытаться быть сильным и нести всю ношу на себе! Теперь же наступил момент, когда он мог ее сбросить. Бесценно было положиться на человека сильнее его самого, всецело доверяя ему и ни о чем не беспокоясь. В этом и заключались его счастье и свобода. В этом одном человеке.

– Повидать мир? Это хорошо, но мне хотелось бы покоя где-нибудь на берегу моря в каком-нибудь уютном домике, – усмехнулся он. – Забавно, но так я себе это всегда и представлял.

Каспар мягко улыбнулся ему, заправляя его волосы за ухо.

– Отныне все будет так, как ты хочешь, Ал.

53. Последняя воля

Наступил январь.

Время шло, а раны сердца все не заживали.

С уходом хозяина его замок словно лишился души. Саша и раньше редко показывался на глаза, закрывшись то в своих покоях, то в лаборатории, но это по большому счету не вызывало у прислуги беспокойства, ведь о причудах германского принца они были наслышаны. Теперь же он совсем оставил их, и ежедневные хлопоты превратились в рутину, чем-то напоминавшую исполнение последней воли и подготовку к похоронам. Ни веселых разговоров, ни улыбок, ни энергичной музыки, помогающей с головой погрузиться в уборку.

Тяжелее всех приходилось Джоан. Почти беспрерывный уход за цветами и деревьями в саду не оставлял ей времени на уныние и слезы. Обеденные перерывы она неустанно пропускала: отныне все обедали в молчании, без лишних обсуждений, не касающихся работы и послевоенного будущего страны. В тишине мысли о кончине Саши словно витали в воздухе, и слезы капали прямо в суп, а горло сдавливал ком.

Потому и сегодня, третьего января, Джоан решила пропустить обед, прямо в саду перекусив парой батончиков.

Каждое утро с содроганием сердца она ждала от принца сообщение, доказывающее, что он все еще жив, и каждый раз ее больно обжигало осознание, что любое может стать последним.

Она никак не могла смириться с тем, что видела Сашу, возможно, в последний раз. Как сейчас она помнила их разговор две недели назад.

Тогда он собрал их всех в кабинете, тяжело опустился в кресло и сказал как есть:

– Я болен, и уже давно. Много лет назад я попал под излучение ЗНР, которое сильно изменило структуру моего организма. От взрыва я лишился части органов, которые мне заменяли искусственные, но они, не выдерживая облучения, быстро изнашивались. Моника создала для меня долговечные органы. Я собираюсь пересадить их себе в больнице силами врачей, чьими услугами осознанно очень давно не пользовался.

– Но у вас же есть своя машина для операций.

– Я израсходовал почти все возможности своего организма. Мое тело изношено не только из-за ЗНР, но и из-за операций. Еще одной такой, проведенной бездушной машиной, я не выдержу.

Он поставил локти на стол и сложил пальцы в замок.

– У меня был шанс на спасение, но оно подразумевало возвращение моей сущности до облучения. А значит, полную потерю памяти. После исцеления я был бы уже не тем человеком, которого все знают. Такая жизнь мне не нужна. Я хочу дожить последние месяцы в своем уме.

От потрясения Джоан ахнула и закрыла рот рукой. Мая пришла в себя быстрее остальных:

– Шансов совсем никаких? Неужели нельзя и вылечиться, и воспоминания оставить?

– Ремиссия возможна, но у меня на нее надежды нет. Как я и сказал, мой организм износился. – Саша потер глаза. – И сам я очень устал. Но собрал вас здесь не для того, чтобы вы томно вздыхали и смотрели на меня, как на покойника. Возьмите себя в руки, и тогда я продолжу.

Джоан незаметно смахнула подступившую слезу, но дрожащие губы предательски выдавали смятение и скорбь, рвущие ее изнутри. Все недоумевали, как принц мог говорить о своей кончине столь спокойно.

– Ни одна живая душа не должна знать о том, что со мной. Сообщите людям о том, что случилось, уже после моей смерти.

– Как же так, Ваше Высочество? – спросила Джоан надтреснутым голосом. – Вы же монарх. Вся страна должна быть… В этот день…

– Ты знаешь меня, я не люблю столпотворения, особенно по случаю чьей-то кончины.

– Сколько же тогда вам осталось? – спросила Аниса.

– Что ж, посмотрим, – открыл Саша календарь на своем телефоне. – Сегодня у нас двадцатое декабря. Если доживу до марта, то это будет чудо.

– Неужели совсем ничего нельзя сделать?

– Нет. Я бы хотел прожить последние дни в тишине наедине с собой. Так что я позвал вас сюда не только для того, чтобы отдать распоряжения, но и чтобы сообщить, что сразу после операции и реабилитации я уезжаю.

– Куда? – встрепенулась Джоан. – Один?

– Один. Место назову позже, когда прибуду туда. Но прошу не разглашать его. Так мне будет спокойнее. А теперь пусть в кабинете останутся Джоан и Аниса.

Остальные служанки кивнули и, всхлипывая, вышли.

– Я хочу, чтобы все прошло тихо, без посторонних. Только персоналу я разрешаю видеть меня мертвым и хоронить. – Он включил планшет. – Вам двоим я сейчас отправил план того, как следует провести похороны. Надгробную плиту я не одобряю. Пусть будет, скажем, разрезанный кусок камня. Я подумывал о похоронах в гробу, но это будет не так экологично, как без него.

– Хоронить без гроба? – опешила Джоан. – Да как же так, Ваше Высочество? Вы ведь…

– Монарх, но неужели ты меня так плохо знаешь, что веришь, будто я соглашусь на похороны в деревянной коробке? Чем быстрее разложится мое тело, тем лучше, а процесс ускорится, если хоронить без гроба.

– Уж лучше тогда кремация.

– Совершенно неэкологично и дико – превратить меня в горстку пепла.

– Ваше Высочество, это кощунство! – едва ли не захлебывалась от возмущения Джоан. – Без церкви, без отпевания, без людей, желающих проститься, без нормального надгробия, а теперь еще и без гроба!..

– Аниса, я читал, что у вас принято хоронить скромно и без гроба.

– Да, мы заворачиваем тела в белый саван и потом опускаем в землю.

– Так и сделайте. Просто, экологично и без лишнего шума, – подытожил Саша, взглянул на тяжело дышащую Джоан, улыбнулся ей и шутливо продолжил: – Я вижу, что тебе это не нравится, но такова моя воля. Поступите иначе – буду являться в кошмарных снах.

Он вышел из-за стола, не отрывая от нее глаз.

– Мои вещи уже собраны. Каждый день утром я буду писать тебе. Замолчу на два дня – можешь выезжать. А всем остальным запрещаю тревожить меня и тем более звонить, чтобы спросить, как дела. Я хочу побыть один.

«Нет же, совсем не хотите, – думала Джоан. – Сколько бы вы ни шутили и ни улыбались, у вас все на лице написано».

Джоан и сама привыкла скрывать чувства под маской безразличия и напускной серьезности. Она считала признаком хорошего тона и внутренней силы, если человек умел владеть собой и принимать удары судьбы с достоинством. Но когда люди улыбались в лицо смерти, лишь бы не расстроить других своими настоящими эмоциями, у нее перехватывало дыхание от жалости к ним. Саша не понимал, что, улыбаясь и шутя, являет истинное лицо своей надломленности и вселяет в окружающих больший ужас, чем если бы он искренне оплакивал свою тяжелую участь.

Телефонная трель вывела Джоан из воспоминаний, в которые ее незаметно загнала тоска.

– Алло. Я в саду, а что случилось?

Выслушав ответ до конца, она обреченно вздохнула и бросила лопату на промерзлую землю.