Мэделин Ру – Traveler: Сияющий клинок (страница 38)

– По-моему, Грейдону следовало разбросать осколки меча по всему Приозерью. Я бы на его месте не прятала их далеко друг от друга, чтоб, в случае надобности, быстро проверить, на месте ли. Если бы он один знал, где они спрятаны, то и его семье ничто бы не угрожало, – сказала Макаса, вновь перелистав блокнот и оглядев все те же ничем не примечательные места, изображенные Арамом. – Такое чувство, будто, если во все это достаточно долго вглядываться, Арам… ну, не знаю. Заговорит со мной, что ли, или еще какой знак подаст. Многие месяцы он был для меня единственным родным человеком – казалось бы, кому как не мне, читать его рисунки, будто кофейную гущу!

Уолдрид откашлялся и неуловимо придвинулся чуточку ближе.

– Глаз замылится, – предостерег он. – Если долго вглядываться во что угодно, оно становится просто расплывчатым пятном. Порой необходимо сделать шаг назад.

Голос его звучал беззаботно, но взгляд оставался на удивление пристальным.

– По-моему, тебе нужно отвлечься. На что-либо вроде игры. К примеру, игры в вопросы.

– Это ты так шутишь, старик? – усмехнулась Макаса. – Разве в вопросы играют?

Уолдрид, вздохнув, почесал костлявый подбородок.

– Я полагал, ты сообразительнее. Подумай, сколько нового можно узнать, с умом применив к делу надлежащие средства.

Макаса смерила Уолдрида пристальным взглядом. Он был шпионом, а выдуманная им игра – не просто способом очистить голову: у него, как всегда, имелись и прочие, скрытые побуждения. Однако возможность заглянуть в его мысли и, может быть, узнать пару сто́ящих шпионских секретов ей пришлась по душе. Правда, внутренний голос негромко предупреждал, что Уолдрид затеял эту игру неспроста, но соблазн в конце концов победил.

– Э-э… ну, хорошо. Кто первый? – спросила она, отложив блокнот.

– Я начну, – с легким самодовольством сказал Уолдрид. – Скажи, ты какой кофе предпочитаешь?

– Черный, – ответила Макаса, однако Уолдрид произнес то же самое одновременно с ней.

Макаса сощурилась.

– Я думала, мне тоже положено о чем-нибудь спрашивать.

Уолдрид, пожав плечами, отвел взгляд в сторону.

– Прости, увлекся. Давай же, спрашивай.

Придумать первый вопрос оказалось проще простого:

– Отчего ты на самом деле нам помогаешь?

Уолдрид заулыбался, словно бы в восхищении.

– Превосходный вопрос. Я всегда выбираю сторону победителя.

Вероятнее всего, грубая лесть, но Макаса не стала уличать Уолдрида в нечестности. Вместо этого она попыталась мысленно встать на его место, рассуждать, как рассуждает он. Какую выгоду может принести ему эта лесть? Какова настоящая цель затеянной им игры? И не захочешь, а рассмеешься! Ну, не нелепость ли – играть в детские игры с тем, кто целую вечность служил в разведке и еще недавно был ей врагом?

– Ты вправду не знаешь, где сейчас мой брат? – спросила она, не заботясь о том, ее сейчас очередь, или нет.

– Возможно, кое-какие соображения на сей счет у меня есть, – ответил Уолдрид.

Искусством манипуляций он владел в совершенстве, как всякому шпиону и полагается, однако, на взгляд Макасы, не врал – или, по крайней мере, не слишком усердствовал во вранье.

– Такова уж моя работа – изучать и врагов, и друзей. Ссарбик отнюдь не обрадовался бы, узнав, сколь глубоко я проник в его прошлое. То же самое – Малус… Одним словом, у меня есть предположения насчет того, как они будут действовать дальше.

Откашлявшись, он оглянулся на Мурчаля с Клоком и внезапно спросил:

– Особые чувства к синячнику?

– Я… я от него вся мелкими пупырышками покрываюсь.

Но об этом он уже знал… Зачем снова заговорил о синячнике?

«Ай!»

Вскинувшись, Макаса поспешно огляделась, не плюхнулась ли невзначай на куст этой мерзкой травы.

– Интересно, – заметил Уолдрид, будто не замечая ее испуга и уже не почесывая – поглаживая подбородок. – Весьма интересно. А об оленине что скажешь?

– Терпеть ее не могу.

– А о морской болезни?

– Не страдаю.

– А о сросшихся пальцах ноги?

Макасу чудом не вывернуло наизнанку. Игра принимала жуткий, пугающий оборот.

– Откуда ты знаешь? Об этом не знает никто. Сросшихся пальцев я даже Араму не показывала.

Уолдрид, осклабившись, склонил голову набок. Прядь темных волос шаловливо упала ему на глаза.

– Твоя очередь спрашивать, – сказал он. – Игра есть игра.

В животе неприятно заныло, но Макаса знала, какой вопрос последует дальше.

– Когда мы бились… ты помянул о капитане «Макембы». Откуда ты знаешь мою мать?

Уолдрид небрежно – слишком небрежно – пожал плечами.

– Случилось мне с ней познакомиться… лет этак восемнадцать назад.

Восемнадцать. Восемнадцать…

Но прежде, чем Макаса успела сказать хоть слово, Уолдрид воспользовался своей очередью.

– Скажи-ка, – негромко проговорил он, – ты знала своего отца?

Макаса, едва не задохнувшись, прикрыла лицо ладонями. Восемнадцать лет… Ее мать… Отец… Ее отец… Рейгол Уолдрид, Шепчущий – ее отец? Невероятно, однако… Однако Макаса нутром чуяла: все, что он сказал, имеет вполне определенный смысл, вот только это не значило, что новость ее позабавила или обрадовала. Правда может служить утешением, но может и жечь огнем.

Нет… нет. Принять такое она была не готова.

– Но как? – спросила Макаса, отняв от лица ладони и вскинув на Уолдрида возмущенный взгляд. – Ты же… ты же…

– Проклятие Лордерона постигло меня после знакомства с твоей матерью, – откликнулся он, уже без прежней развязности. При упоминании о природе неупокоенного в его глазах замерцал жутковатый призрачный огонек. – Таково было задание, полученное мной от ШРУ – проверить, насколько правдивы слухи о чуме. Долг службы и приковал меня к этому телу. Какое-то время я слепо, бездумно служил Королю-личу, но после леди Сильвана вернула мне разум. Все это, – тут он взмахнул рукой, не указывая ни на что определенное, – вовсе не было задумано заранее. И я некогда был не настолько чудовищен.

Верилось в это с трудом. Однако, если он в самом деле ее отец… хорошо бы это оказалось правдой!

– А Малус? Ты говоришь, будто не всегда был чудовищем, но как же он занял одно из главных мест в твоей жизни?

Уолдрид со вздохом отвернулся, прошелся по поляне и вновь приблизился к ней.

– Ну, а какая жизнь ждала меня в этом облике? От Сильваны я ушел, а в Штормграде меня и знать не хотели. Хочешь не хочешь, пришлось браться за любую работу, что подвернется под руку, стать наемником. С Малусом меня связывает только золото… а теперь еще и желание полюбоваться его поражением.

С кружащейся головой Макаса вскочила на ноги и нетвердым шагом двинулась прочь от Уолдрида и от дуба. Все, что он рассказал, все, что она теперь знала, накрыло ее, точно штормовая волна. Обычно истина несет с собой просвещение… но сейчас ей казалось, что она погрузилась во тьму.

– Я… мне нужно побыть одной.

– Макаса! Постой…

Однако покинуть рощу следом за ней, рискуя попасться на глаза деревенским стражникам, он не мог. Сжимая в руке Арамов блокнот, Макаса пустилась бежать. Долгое время ноги несли ее дальше и дальше, пока вокруг не стемнело, а бежать, словно в попытке оставить позади собственные мысли, мысли о том, что отцом ее был наемник из нежити и законченный негодяй, не сделалось невозможно.

Сидя на самом краю каменоломни, свесив ноги с обрыва, Макаса швыряла камешек за камешком в заброшенную выработку, наполненную водой. На «Волноходе» Арам рассказывал, как купался здесь вместе с Чумазом, и сейчас она представляла себе их обоих – лохматых, смешных, плещущихся, барахтающихся в летнем пруду до самого заката. В ночной темноте разглядеть падавших в воду камешков она не могла, но тихий плеск, незатейливость его мерного ритма – все это навевало покой.

Замах. Бросок. Плеск. Все предсказуемо. Макаса швыряла в воду камешек за камешком, камешек за камешком, пока не унялось тягостное нытье в животе, а к глазам не перестали подступать слезы. Казалось, будто те дни на «Волноходе», с Арамом и Грейдоном, отступили в прошлое на целую тысячу лет, утратили осязаемость; будто все это – и ветер в лицо, и соленый морской воздух в груди – ей просто пригрезилось. Да, жизнь на корабле была нелегка, но в ней, как и в камешках, отправлявшихся в воду, имелся определенный ритм, своя система: каждый день одни и те же работы, одни и те же мозоли от такелажа, одна и та же еда, одни и те же матросские песни…

Вот почему она терпеть не могла неожиданностей. К чему ей знать, что Уолдрид – ее отец? Что от этого изменилось? Да ничего! Сама она выбрала в отцы Грейдона Торна, а остальное сущая ерунда. Подумать только: Уолдрид – ее родня!

Макаса со смехом сплюнула в воду.

– Он работал на Малуса, – прикрыв глаза, прошептала она. – И мог нас убить. И хотел нас убить.

Но все-таки ведь не убил! А когда Дрелле грозила гибель, пытался спасти ее. И искренне возмущался поступками Малуса, и, несмотря на строптивость, принес немало пользы с тех пор, как принял их сторону… но в самом деле довериться ему Макаса себе не позволяла. А не напрасно ли?