Мэделин Ру – Гробница древних (страница 45)

– Отец навсегда оставил меня, – сообщила я. – Наша книга переписана. Наша история начинается с нового листа. Отец ушел в небытие. Во мне сейчас заключено кое-что другое. А знаете что? – Я заметила, что его брови нахмурились, а в глазах появился ужас, хотя они были затянуты пеленой смерти. – Мать рассказала мне, что зло, которое вы и Генри причинили нашему народу, сломало Отца. Когда он увидел гибель своих детей, его сердце сгорело и превратилось в пепел. Но в Гробнице древних я прошла с Матерью сквозь огонь, и он нас не уничтожил, не обуглил и не превратил в пыль. Мы смогли пройти через огонь, и он нас закалил.

– Мне следовало попросить прощения за все, что мы сделали. Мне следовало загладить свою вину. Я никогда… никогда не думал, что все так закончится. Боже, помоги мне. Боже, помоги Генри.

– Уже ничего не исправить, – сказала я, наблюдая, как затрепетали и опустились его веки. Я подождала, думая, что, может, стоит прочесть молитву, которую мне подсказывал дух Матери. Все же я передумала и встала. А вот Финч при нашей первой встрече продемонстрировал свое расположение и мог бы стать мне другом, если бы все сложилось иначе. В моем сердце не осталось ни капли ненависти к нему. Он лежал на земле грудой сломанных, искореженных костей. Он ушел, вероятно, еще до того, как я выбралась из Гробницы.

Опустившись на колени, я скрестила его руки на груди и закрыла глаза легким прикосновением пальцев. Потом я произнесла слова молитвы и наблюдала, как он постепенно распадается на вихрь легкокрылых бабочек, снова взмывая высоко в небо.

Кхент ждал меня у двери замка. Он сутулился – и от усталости, и под весом тела Матери, которое теперь держал на своих плечах. Мы оставили позади руины, в полном молчании преодолев холм, поросший травой, и дойдя до дороги, где ожидала карета с лошадьми, готовая отвезти нас в Холодный Чертополох.

Я знала, что потребуется время, чтобы привыкнуть к новой темной силе во мне. Но она не шла ни в какое сравнение с влиянием Отца – ненавистным и чужеродным. Этот новый голос, новые взгляды переплелись со мной, словно всегда были во мне, будто дремлющий огонь, ожидающий, что его начнут раздувать. Дух Матери изменился с тех пор, как поселился во мне, и неожиданно я решила, что она, как и Отец, в некотором роде сломалась. С этой мыслью я присоединилась к Кхенту на козлах. В лицо дул резкий и холодный ветер. В конце концов я пришла к выводу, что Мать действительно была сломлена.

И я тоже. Все мы. Смерть ее изменила. Ее спокойствие переросло в страстность, и сейчас этот огонь, этот жар стал моим собственным. Если бы мы покинули Гробницу прежними, то и входить в нее было бы незачем. Мы были единственными, кто там выжил. Я взглянула в лицо тому, кто всех нас породил, и увидела лишь презрение. И я знала, что не позволю, чтобы близкие мне люди и мои друзья, взглянув мне в лицо, увидели нечто подобное.

Я буду играть в омерзительную игру Переплетчика в жизнь и смерть, но я изменю… я должна изменить правила. Меня этому научила Мать. И мои горячо любимые друзья меня тоже этому научили.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Кхент.

Его голос заглушали цокот копыт и вой ветра.

Я сняла мешок со спины и положила на колени, пока мы мчались по дороге, спеша вернуться в поместье.

– Я чувствую лишь… пустоту.

– Пустоту? Я имел в виду твою руку, ну да ладно. Пусть будет пустота. В этом нет ничего плохого. Пустоту можно заполнить надеждой. Или печалью.

– Печалью. Надеждой. – Я задумалась над его словами и улыбнулась бодрящему холоду. – Вместо них мне стоит выбрать решимость.

Глава 29

Есть слова, которые лучше не произносить сразу после поражения. Сердце слабеет, когда последствия поражения, которые ты лишь предчувствовал, становятся реальностью. Становятся жизнью. Генри попросил меня попробовать еще раз, присоединиться к ним, когда они отправятся на восток вслед за нефритовыми караванами, следующими по Шелковому пути. Ходят слухи – а всегда есть какие-нибудь слухи – о женщине в Си-нгане, которая слышала последнюю загадку.

Но я не поеду на восток. Я никуда не поеду. Я не могу смотреть, как Ара перевязывает глаз, пока Генри как одержимый строчит свои записи и убеждает сначала себя, потом нас, что путешествие только началось. Когда я отказался, он назвал меня трусом, но на сей раз меня это не задело.

Генри, если время, или обстоятельства, или какая-то глупая шутка судьбы приведет к тому, что этот дневник попадет к тебе в руки, я бы хотел, чтобы ты кое-что знал. На самом деле существует еще одна загадка. И она звучит так:

Какое дерево нуждается в солнце, но гнется и уклоняется от него? Какой цветок жаждет дождя, но цветет только в пустыне?

Ты можешь бежать хоть на край света, Генри, обыскать каждый пыльный уголок, опросить каждого встречного купца, проверить все до единого пустые слухи, но ты не найдешь того, что ищешь. Ответы на твои вопросы не в Гробнице и не в древних книгах, и хотя мое зрение угасает, потому что я отвернулся от Роэ и своего народа, ты утратил свое зрение гораздо раньше.

Твоя загадка вовсе не в конце долгого пути. Она все время была перед тобой. Зачем жить? Зачем продолжать? Зачем отдавать предпочтение созиданию, а не разрушению? Я рад, что оставил собаку с вами, потому что, возможно, дорогой друг, однажды ты увидишь ответ в ее глазах. Зачем продолжать? Потому что то, что является безусловным, является вечным. Ты создан, чтобы быть вечным, и я люблю тебя за это и хотел бы, чтобы ты любил себя так же искренне и от чистого сердца, как я.

Поскольку вы едете на восток, я поеду на запад. Думаю, я буду искать поэтов, а потом сидеть и слушать грустные рифмы, размышляя над тем, насколько резко ты стал бы их критиковать. Когда-нибудь Роэ снова меня призовет, и я пойду ему служить и буду снова и снова горевать, что этот призыв пришел не от тебя.

Дом, неожиданно пустой и притихший, со стороны поля выглядел разрушенным. Не осталось ни одного целого окна. Восточная башня, которая была ближе всего к владениям пастуха, рухнула. Когда коляска остановилась и я снова ступила на подъездную дорожку, то в полной мере ощутила, насколько пострадало мое собственное тело. Синяки и ссадины покрывали самые неожиданные места, где раньше их не было. То немела рука и ничего не чувствовала, то ее словно иголками пронзали.

Кхент достал из коляски тело Матери и понес рядом со мной. Мы обогнули дом и направились к месту, где разворачивалось сражение. Лужайку покрывали мертвые тела, но это были не тела наших друзей. Я подумала, будут ли они и дальше лежать здесь, и с усталым смирением поняла, что мне придется о них позаботиться. Всем пойдет на пользу увидеть порхающих бабочек после столь огромного количества крови.

– Они вернулись! – Поппи, лежавшая на земле вместе с Бартоломео, вскочила и бросилась нам навстречу. – Но ты ранена, Луиза! И эта фиолетовая дама тоже.

Я не увидела ни Найлса, ни Джайлса. Ни мистера Морнингсайда, ни миссис Хайлам, если уж на то пошло.

– Боже!

Мэри, Ли и Чиджиоке выбежали из двери кухни на крики Поппи и помогли Кхенту уложить тело Матери на траву под навесом. Потом Мэри перевела взгляд на дорожный мешок за моими плечами.

– Это наша книга, – пояснила я. – Пастуха больше нет, а Белая книга уничтожена.

– Да, они все упали с неба, как только это произошло, – сказал Чиджиоке. На его руках виднелись ожоги от раскаленного дула винтовки, а вся рубаха была в пороховой копоти. – Поверить не могу, что ты это сделала… что такое вообще возможно.

– Я видела место, где делают книги, – объяснила я. – Там были… осложнения. Чтобы уничтожить ту книгу, надо было создать нашу, а это значит, что мой дух нужно было убрать, а это, в свою очередь, означало, что…

– Что нужна была еще одна душа, – закончил вместо меня Чиджиоке – в конце концов, это была его епархия – и склонил голову. – Что наверняка было нелегко.

– Нелегко?! – воскликнула Мэри. – Посмотри на ее руку! Нужно срочно отвести тебя внутрь. И Кхента тоже. Там мы сможем обработать ваши раны и найдем вам что-нибудь поесть. Джайлс тяжело ранен. Он наверху с Фатом и Найлсом. Надеюсь, он выживет.

– Хорошо, – кивнула я, – но нет ли у вас чего-нибудь, чтобы подвязать руку? Мне больно, когда она опущена вниз и болтается.

Чиджиоке похлопал Мэри по плечу и побежал в кухню. Вскоре он вернулся с двумя полотенцами из кладовой и, осторожно приподняв мою руку, прижал ее к туловищу. А потом с помощью простыней прибинтовал крест-накрест, чтобы она не двигалась.

– Спасибо. Где мистер Морнингсайд?

– За домом, – ответил Ли, махнув рукой. Теперь, когда поблизости не было Надмирцев, он уже не сутулился. – Он отнес миссис Хайлам за дом.

– Пойдем со мной, покажешь, – попросила я.

Не было необходимости немедленно заниматься телом Матери, и я знала, что Мэри и Чиджиоке позаботятся о Кхенте и найдут, чем обработать его раны. Мне нужно было увидеть мистера Морнингсайда. Глаза Ли расширились от удивления в ответ на мое предложение, но он согласился, и мы зашагали через изрытую ямами лужайку, обходя тела павших Надмирцев. Я свистнула и похлопала по ноге здоровой рукой. Бартоломео поднял голову, глубоко вздохнул и затрусил следом за нами.

– Зачем он тебе? – спросил Ли, протягивая руку, чтобы погладить собаку по голове.