Мэд Фоксович – Ковры из человеческой кожи (страница 9)

Кисейский и Матрена остались одни вновь. Но они больше не смеялись. Они просто были рады, что это закончилось. Изнеженный пиететом и уважением к своей персоне, которые достались ему вместе с должностью, рангом и многолетним опытом, экспедитор хотел возмутиться.

«Что себе позволяет этот старый хрыч?! – кричал Михаил про себя. – Кто дал ему право так сильно давить на нее?!»

Но горькая логика не позволяла этим совершенно правильным словам так просто вырваться из его уст. Ведь Кисейский понимал: Ираклий имел полное право быть настолько мерзким по отношению к безвольной крестьянке, насколько ему хотелось. Таковы были правила, по крайней мере, здесь и сейчас; в этом ужасном месте, в это бесчеловечное время.

Через свое плечо экспедитор обратил внимание на Матрену. Она, буквально, потухла, в ее стеклянных глазах читалось бессилие, грусть и вина. Но, несмотря ни на что, она стояла прямо и гордо. Возможно, сердце крестьянки было порвано в клочья как корабельное ветрило, не сумевшее пересилить чудовищный шторм. Но ее тело, разум и душа все еще держали уверенную и хладнокровную марку, подобно тому смелому судну, лишенному парусов.

Как бы удивительно это ни было, душа холодного и отстраненного следователя была той, что выла от несправедливости в тайне. Но трудности не могли сломать его просто так. Трудности делали его сильнее, учили находить решение и надежду в самых непростых ситуациях.

– Не беспокойся, Матрена, – уверенно произнес Михаил, развернувшись к крестьянке, которая все это время пряталась за его спиной, – каждое слово, что я сказал – правда.

Протеже молчала и лишь удивленно повела бровью.

– Ты смогла доказать свою полезность, уверенность, а самое главное, решимость, – продолжил Кисейский. – И, несмотря на то, что тебе придется научиться еще очень многому, я не боюсь объявить тебя первым помощником следователя в деле об Одноглазом Лихе.

Потухший и обреченный взгляд девушки налился восторгом, она приоткрыла рот от волнения!

– Это – огромная честь, Михаил Святославович, – радостно, но кротко ответила протеже, – и я не могу дождаться, когда мне выдастся повод оправдать ваши надежды в действии!

Кисейский гордо улыбнулся. В тот момент он в очередной раз убедился в правильности своего решения. Михаил поднял голову. Его брови азартно подпрыгнули, когда тот заметил десятки брешей, открывшихся в сплошном покрывале облаков, и обнажавших прекрасное ночное небо. Матрена тоже заметила это, устремив отрадный взгляд в игристый фиолетовый космос.

Создавалось впечатление, будто невидимые нити знаний, вариантов и догадок, тянущиеся из двух самых светлых умов Лазурного Марева, открыли небесные клапаны, чтобы пробраться в темное проведение и свиться в единый и самый важный ответ. Ответ, который спасет десятки жизней и освободит деревню от террора.

Ответ, который сможет остановить дьявола.

Глава 4. Стук

Необъятная опочивальня Захара Романовича Ячменника занимала верхний этаж земской избы целиком. Несмотря на то, что солнечный свет проникал в окна наиболее высокого и роскошного здания Марева самым первым, его главный резидент, пожалуй, просыпался позднее всех жителей деревни.

Каждое утро земского старосты начиналось с неотъемлемой получасовой сессии тяжких раздумий о судьбах народа. Утопая в мягкой перине и смотря в дорогой скатный потолок из мореного дуба, Захар Ячменник думал о том, какие дела муниципальной важности запланировал на сегодня. И что самое главное, какие уже успел сделать вчера, месяц или несколько лет назад. Староста Лазурного Марева больше всего на свете любил заглядывать в прошлое и упиваться своими не самыми значительными заслугами, не просыхая. Это сильно отличало его от столичного гостя-Михаила Кисейского, который усердно пытался отдалить себя от опыта и воспоминаний, сделавших его сильным, но бесчувственным с течением многих лет.

У следователя не было времени лежать в кровати, ведь он был вынужден постоянно бежать, чувствуя, как прошлое медленно приближается к нему каждую ночь. Их диаметрально противоположные подходы к жизни нельзя было оценить объективно, но факт оставался фактом: Захар Ячменник просыпался с улыбкой на лице.

Кряхтя, земской староста опустил ноги на холодный пол и потянулся за своей тростью, инкрустированной драгоценными камнями. Не прошло и нескольких минут, как ее рукоять опиралась о личную фарфоровую раковину Ячменника, стоявшую в углу спальни, прямо напротив пластины полированной бронзы, исполнявшей роль зеркала. Захар аккуратно промочил редкие участки своего лица, не занятые растительностью, мочалкой, не забыв про большой нос. Вооружившись узорчатым гребнем, смоченным кипятком, барин зачесал набок свою пижонскую белокурую челку. Та выглядела очень нелепо, ведь была едва заметна на фоне его огромной пушистой бороды, за которую он принялся следом.

Втерев в этот золотой стог несколько пахучих масел и бальзамов на растительной основе, староста распушил главное достояние своего лица еще сильнее! Он завершил утренний туалет синхронной закруткой усов, и широко улыбнувшись в полированную бронзу, в которой совершенно не отображалась истинная желтизна его зубов.

Умело свистнув в широкую ферязь и расписные ичиги, земской староста спустился на этаж ниже, где наконец занял свое рабочее место, начав изучать многочисленные рукописные отчеты, оставленные писарем-Ираклием. Ячменник был знатным эпикурейцем и просто не мог позволить себе начинать рабочее утро был нежного омлета с луком и зеленью. Благоухания дыма ароматических свечей, выполненных из пчелиного воска, знатно улучшали его аппетит. Их было много, и на столе свечи занимали даже больше места, чем документы и пишущие принадлежности.

Обязанности праздного боярина прервал неожиданный стук в дверь. В тот момент Ячменник подозрительно прищурил глаза и задумался над личностью незваного гостя. Только целовальникам и другим приближенным старосты было разрешено посещать земскую избу в это время, поэтому у Захара было не так много вариантов.

– Входи! – опустив глаза на бумаги, крикнул староста.

Дверь в приказной кабинет отворилась. В проеме стоял Ираклий. Деревенский писарь почти всегда смотрелся болезненным и недовольным, но в тот момент раздражение на его лице вышло на новый уровень. Злобно пыхтя и скрипя кулаками, дряхлый старик замаршировал вперед, пока не уперся в рабочий стол.

– Ираклий, – удивленно и даже с испугом протянул Ячменник, подняв на своего секретаря взгляд, – что стряслось?

– Я бы хотел задать вам тот же самый вопрос, – прошипел писарь сквозь зубы, – ваше благородие…

Ячменник принялся дезориентировано оглядываться по сторонам, в попытке понять, что так сильно вывело из себя Ираклия.

– При всем уважении, – продолжил старик, – я не могу поверить, что вы действительно посчитали это хорошей идеей!

– Какая муха тебя укусила, Ираклий?! – недоумевающе воскликнул Захар. – Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь!

Писарь насупил бровь и пыхнул паром как бык.

– Почему вы позволили Кисейскому работать с какой-то грязной мирянкой?! – пророкотал он, топнув валенком!

Староста выпучил глаза.

– Мирянкой? – поведя бровью, удивленно переспросил он.

– Только не говорите, что вы не осведомлены об этом! – ахнул Ираклий.

– Конечно, осведомлен! – Захар неумело скорчил обеспокоенное лицо и стукнул кулаком по столу. Он явно ничего не знал. – А… можешь напомнить? – нервно хихикнул староста.

Писарь вздохнул и закатил глаза.

– Вчера, – прошептал он с неприязнью, – я застал экспедитора Тайной канцелярии Михаила Святославовича Кисейского в компании крестьянки-Матрены, той, что работает в часовне! Эти двое обхохатывались в снежном тоннеле и чуть ли не катались по земле с гоготу!

Брови Ячменника удивленно подскочили, и он издал обрывистый хрюкающий звук, который обычно получается, когда человек сильно пытается не засмеяться.

– Я не вижу в этом ничего дурного, Ираклий! – староста хихикнул в ус. – Честно говоря, я рад, что хоть у кого-то хватило духу развеселить такую панихидную личность как Михаил Святославович!

Глаза деревенского писаря налились кипящей яростью до такой степени, что, казалось, круглые линзы его пенсне вот-вот треснут. Ираклий был уверен, что земской староста разделит его недовольство, но тот лишь над ним посмеялся.

– Это не все! – отчаянно взвизгнул смерд! – Когда я попытался вежливо вразумить Матрену, Кисейский бросился на меня, объявив простую крестьянку своей напарницей! – Ираклий хлопнул обеими ладонями по столу, нависнув над старостой. – Это неслыханно, чтобы беспризорная простолюдинка расследовала серийное убийство на пару со следователем Тайной экспедиции! Вы обязаны сделать что-то с этим!

Ячменник тяжело вздохнул и провел ладонью по своему лицу до кончиков бороды. Захар постоянно напоминал всем, что не верил в насильственную причину исчезновения тяглых, но с каждым днем это становилось все сложнее и сложнее отрицать. Казалось, последним человеком, которому он еще врал, был он сам.

– Если Михаил Святославович считает, что ему нужна помощь "беспризорной простолюдинки", – опустив глаза в документы, отстраненно произнес Захар, – я не могу ему в этом отказать.

Ираклий потух. Его длинное лицо свисло в гримасу разочарования и провала как глина… но быстро сосредоточилось в эмоцию раздражения и злобы вновь. Ячменник усердно пытался делать вид, что ему все равно, чтобы не поддаваться на провокацию, но он просто не мог не отпустить в сторону гневного секретаря короткий любопытный взгляд. Сердце Захара дрогнуло; очки писаря заплыли солнечными отблесками, а верхняя половина лица погрузилась в гнетущую тень. Лишь на мгновение блики метнулись с линз, обнажив широкие звериные глаза, наполненные ненавистью и пустотой.