Мэд Фоксович – Ковры из человеческой кожи (страница 8)

Все его инстинкты кричали об угрозе, но профессиональное любопытство было сильнее. Кисейский стал медленно приближаться к кромке леса. Как вдруг он остановился, ведь понял, что потерял из виду Матрену. Следователь принялся удивленно оглядываться по сторонам, пока не обнаружил крестьянку далеко за своей спиной.

Некогда бесстрашная и неприкасаемая девушка смотрела в хищную чащу с ужасом, обхватив себя руками; не чтобы согреться, а успокоиться.

– Матрена! – подозвал ее Кисейский. – Иди сюда! Мы должны исследовать место исчезновения!

Тишина. Подол экспедиторского мундира и длинные волосы протеже взвил общий порыв ветра. Метель усиливалась.

– Нет… – дрожащим голосом произнесла крестьянка.

– Почему? – удивился Михаил. – В чем дело?

– Простите, Михаил Святославович… – запинаясь, продрожала она, – но я не очень люблю заходить в лес…

Острые и недоумевающие черты Кисейского медленно обмякли, когда он заметил, как сильно побледнела Матрена. По личной причине лес пугал ее до такой степени, что приближение к нему вызывало физический дискомфорт. Михаил вновь устремил взгляд в жуткую чащу, точно выбирая, чем он не был готов пожертвовать. Потенциальная зацепка или целый ворох улик, полезных в дальнейшем расследовании сидели на одной чаще весов. Но душевное благополучие напарницы были на другой.

Покачав головой, экспедитор направился к встревоженной крестьянке, чтобы покинуть злосчастную лесную кайму как можно скорее. Кисейский не знал, что случилось с Матреной в этой чаще и оставило на ее сознании такой глубокий, ноющий шрам, но был уверен в одном. Заставлять эту умную и талантливую девушку страдать ради его прихоти, было последним, чего он хотел.

– Ты права! – приободряюще воскликнул экспедитор, резво пробираясь сквозь метровый снег. – В лесу мы замерзнуть всегда успеем!

Крестьянка проводила чудного столичного гостя удивленным взглядом, когда, вдруг, болезненная, призрачная безружь уступила место зимнему румянцу на ее щеках. Матрена перестала дрожать и тепло улыбнулась, признательно и искренне, чего у нее не получалось сделать уже очень давно. Наступая на проложенные Кисейским следы, она зашагала к соломенным крышам, оставив леденящую душу чащобу позади.

Напарники не могли знать этого, но как только они отошли достаточно далеко, темная фигура мелькнула между деревьев, звеня цепями.

Нечто терпеливо стерегло их в лесу, и наверняка было в ярости, когда благодаря Матрене Кисейский поменял свое решение в самый последний момент…

***

Обследовав еще несколько мест происшествий, некогда скованные и неуклюжие незнакомцы, а ныне радушные приятели, хорошо узнавшие друг друга лишь за один декабрьский полдень, весело шагали по темнеющей улочке. Конечно, никакие высокие масляные фонари, подобно тем, что стояли на набережной Невы возле Петровского Зимнего дворца, не могли освещать переулки нищей деревни. Единственным источником тусклого света были немногочисленные окна; крестьяне принялись зажигать свои лучины и топить печи.

После того, что произошло у подножья виадука, Кисейскому стало очень интересно, каким образом Матрена сумела выработать такую впечатляющую стойкость на льду. Выяснилось, что крестьянка была не понаслышке знакома с подледной рыбалкой, которой каждую зиму занимались ее родители-удильщики. С трех лет она заинтересованно наблюдала за процессом, а потом начала делать это и сама.

– Стоило льду на Цветочном схватиться, – радостно вспоминала протеже, – как ты прыгаешь в салазки и мчишь ко льду вместе с ветром и метелью! Лунки, из которых носили воду коровам, всегда были готовы заранее! Закидываешь конский волос, а через часок-другой у тебя в корзине уже три окуня! – Матрена сделала тон чуть менее восторженным, когда поняла, как эмоционально описывала свое любимое дело. – Ну, это если повезет, – застенчиво добавила она.

Конечно, Кисейский не был против. Наоборот, ему нравилось слышать такие искренние и яркие эмоции в голосе своей отреченной напарницы. Он считал, что крестьянка более чем заслуживала быть счастливой, хотя бы в такие редкие моменты.

Взамен следователь решил рассказать Матрене забавную историю о том, как полгода назад Тайная экспедиция при сенате в срочном порядке отправила его в Ярославскую губернию. Семья одного видного вотчинника засыпала Петропавловскую крепость кляузами после того, как помещик таинственно и бесследно пропал на несколько дней, даже не покидая фамильной усадьбы.

– Спустя полчаса поисков, – еле сдерживая смех, проговорил Михаил, – дворянин был обнаружен в личном винном погребе, в который трагично свалился два дня назад, а люк за ним намертво захлопнулся.

Щеки Матрены надулись! Любой другой крестьянин на ее месте был бы в ужасе даже подумать о том, чтобы подписаться под высмеиванием высшего рода заливистым хохотом. Протеже заткнула рот обеими ладошами, но сверкающие и уже почти слезящиеся глаза предательски выдавали ее настоящие эмоции.

– На протяжении двух дней бедный вотчинник был вынужден употреблять в пищу только вино, – еле держать на ногах от буксующего гогота, продолжил экспедитор, – но он не сильно жаловался!

На этот раз Матрена не смогла сдержаться! Огромное количество теплого воздуха, мгновенно превратившегося в пар, вырвалось из ее рта вместе с громким смехом!

Будучи представителем бомонда и одним из сторожевых псов императрицы, сумевшим достичь признания самой Екатерины II, Кисейский являлся частым гостем множества престижных ассамблей. И одна вещь, которая заставляла экспедитора больше всего ненавидеть, а вскоре и вовсе перестать посещать эти балы, был смех. За эти бесчисленные вечера Михаил услышал сотни различных хохотов, но ни один из них не был смехом радости. Смех претенциозности, злорадства, фальшивого впечатления или почтения, – возможно. Но не радости.

Кисейский был уверен, что искреннее звучание и предназначение смеха полностью стерлось из его памяти, пока он не услышал Матрену. Этот дерзкий и неграненый крестьянский хохот был таким свободным и жарким, без намека на мнимое изящество. Такой смех не был инструментом манипулирования или защитной реакцией, а окном в самую душу.

И, естественно, он был жутко заразительным.

Михаил не заметил, как разразился грохочущим, почти хрюкающим, хохотом сам! По разным причинам смех был для напарников долгожданным высвобождением эмоций, погребенных под тяжелой апатией и горем. Поэтому они забыли обо всем, упиваясь радостью в унисон.

Это было одной из причин, почему они слишком поздно услышали шаги. Снег хрустел под чьими-то валенками, пока тот интенсивно приближался к Матрене с Кисейским. Не переставая хихикать и выдувать пар, приятели взглянули в конец снежного тоннеля. Насупив тонкие извилистые брови, и сердито кряхтя, деревенский писать-Ираклий подлетел к экспедитору и протеже. Он недовольно сложил руки у груди и принялся топать ногой, демонстративно дожидаясь, когда двое прекратят смеяться. Мелкому чиновнику не пришлось ждать слишком долго.

– Что у вас тут происходит? – недовольно проскрипел писарь. – Михаил Святославович, – Ираклий осуждающе покачал головой, – уж такому статному столичному гостю негоже ржать как конь посреди улицы, особенно ночью…

– Да, сейчас едва ночь, Ираклий! – задиристо усмехнулся Михаил, разведя руками. Только теперь он понял, как темно стало за считаные минуты. – Да и не волнуйтесь по поводу нас! Эти два коня уже идут в свои стойла! – экспедитор схватился за воображаемые лыжные палки и забавно подвигал руками.

Зажмурившись, Матрена захохотала вновь. Разъяренный взгляд писаря метнулся к крестьянке как к самой легкой добыче.

– Позвольте узнать, – нервозно крутя облезлый седой хвост на затылке, прошипел Ираклий, – что эта безпелюха делает рядом с вами?

Смех оборвался. Словно линия термометра, погруженного в снег, эмоции девушки медленно опустились до состояния флегматичности и терпения. Она попросту не могла позволить себе более агрессивного лица. Как бы комично ни выглядел и ни вел себя писарь, он был правой рукой самого Захара Ячменника.

– Я, конечно, надеюсь, – со злорадным причмокиванием продолжил смерд, учуяв запах крови, – что эта жалкая сермяжница не считает себя равной экспедитору Тайной канцелярии…

Ираклий протянул свою длинную изогнутую шею к лицу девушки, словно пытаясь загипнотизировать ее взглядом как змея. Как вдруг их разделило плечо Кисейского! Недолго думая Михаил лишил гадкого чиновника возможности издеваться над неповинной крестьянкой дальше, ударив его сердитым и пренебрежительным взглядом, ровно таким, что тот сам использовал на Матрене.

– Разве у деревенского писаря нет более важных обязанностей, – монотонно проговорил Кисейский, – чем донимать следователя и его подручницу в разгар расследования серийного убийства?

Почувствовав вкус собственного лекарства, Ираклий ссутулился и попятился назад.

– Но… – его голос задрожал.

– Да, – уточнил экспедитор, – Матрена работает со мной. И пока это так, я хочу, чтобы вы относились к ней с такой же степенью уважения как ко мне. Конечно, если в вашем мнимом почтении есть хоть доля искренности.

Шок на лице Ираклия быстро сменился зловещим ропотом. Он выпрямил спину, но каким-то образом казался еще более горбатым, чем раньше. Щипнув свою седую козью бородку, писарь сделал то, что должен был уже давно. Топая ногами как невоспитанный ребенок, он прошел мимо и скрылся за поворотом тоннеля, отпустив в сторону напарников последний гневный взгляд.