Мэд Фоксович – Ковры из человеческой кожи (страница 18)

«Первые числа октября 1761 года, – Кисейский начал свою историю, – стали самыми первыми и совсем неуклюжими днями на посту экспедитора Тайной канцелярии для меня. Волевые качества, интеллект и боевой опыт, заслуженные в драгунском полку помогли мне получить звание младшего следователя в свои двадцать пять лет. Я был большим исключением из правил с горячей головой, который рвался в бой, не зная своих сил и слабостей. За что я и поплатился.

Я проводил много времени со старшими тайнописцами, наблюдая за тем, как они раскрывали свои дела: одно кровавей другого. Но ничего не пугало меня, ведь я никогда не переставал чувствовать необратимый триумф справедливости над злом. Вскоре я стал помогать товарищам, стремительно выходя на передний фронт. Не прошло и месяца, как мне выдалась возможность вести первое настоящее дело самостоятельно.

Более дюжины крепостных крестьян пропали без вести на Кузнецком Мосту. В первом снегу мною были обнаружены клочья одежды, пятна крови и следы борьбы. Все указывало на похищение и убийство.

Опросив местных жителей и прошерстив полицейские архивы, я кое-что обнаружил. Похищения были подозрительно связаны с городским именьем влиятельной московской помещицы Натальи Ярославны Лубянской. Почти все пропавшие тяглые принадлежали ей или были в последний раз замечены у ее ворот.

Не медля, я направил в ее дом полицейский комиссариат, и в тот же вечер Лубянская была задержана по подозрению в серийном убийстве. Боярыня имела серьезные связи в должностных органах, но даже это не смогло спасти ей от суда. Доказательства были слишком очевидными…

Первый же крепостной рассказал мне о ее взрывном характере и садистских наклонностях. Лубянская избивала тяглых поленьями и поджигала им волосы за малейшие проступки. А те, кто провинился особенно сильно, навсегда исчезали…

Крестьяне не были уверены, куда именно отправлялись виновные. Но каждую ночь они могли слышать душераздирающие крики из подвала поместья.

Спускаясь в темную каменоломню под особняком Лубянской с тусклым слюдяным фонарем в руках, я ужасался все сильнее. Стены медленно окрашивались в бордовый от количества запекшейся крови, которой были опрысканы. Длинные скамьи были усыпаны тесаками и скорняцкими секачами, словно в этом проклятом подвале обитал безумный мясник. Впрочем, я не был далек от правды…

Оцепеняющий ужас сковал все мое тело, когда я встретил их в конце кровавого тоннеля. Дубленые кожаные оболочки… с человеческими лицами…»

Свеча почти полностью расплавилась. В бильярдной комнате еще никогда не становилось так тихо. Михаил смотрел в одну точку и едва шевелился. Казалось, это откровение выжало из него все жизненные силы. Лицо Матрены было охвачено страхом и искренним непониманием. Прикрывая губы обеими ладонями, крестьянка пристально смотрела на своего наставника, не моргая, хотя он не смотрел в ответ.

– Она была монстром в человеческом обличье, – дрожащим голосом произнес Кисейский, – который ненавидел крестьян больше всего на свете. «Ненастоящие люди» – так она называла их, когда мы вели следствие. Так она оправдывала самое ужасающее и богопротивное преступление, которое только способен совершить человек…

– Зачем… – жалобно проронила Матрена, – зачем она делала все это?

– Прошло десять лет, – вздохнул Кисейский, смяв челку, – но никто до сих пор не знает наверняка. Нашей самой правдоподобной догадкой был серьезный случай истерической психопатии. Лубянская не просто не считала крепостных людьми, она даже не воспринимала их живыми… – наконец Михаил отпустил волосы и осмелился посмотреть напарнице в глаза. – Поэтому она убивала их и превращала кожу в предметы мебели. Чтобы доказать господство и овладеть ими во всех смыслах этого слова.

Стало понятно, почему экспедитор не хотел рассказывать эту историю крестьянке.

Но, несмотря на то, что Матрена была напугана, она не впала в кататонический ступор. Девушка провела по лицу ладонью и тяжело вздохнула, начав барабанить ногой по полу, чтобы вновь разогреть свои мысли.

– Неужели, – насторожилась она, – Лубянская могла вернуться?

– В этом я сильно сомневаюсь, – усмехнулся Кисейский.

– Почему? – удивилась протеже.

– Обвиненная в двенадцати доказанных убийствах и пытках дворовых людей, – объяснил Михаил, – Наталья Лубянская была лишена дворянского звания и приговорена к пожизненному заключению в Иоанно-Предтеченском монастыре. Безумная убийца была обречена коротать вечность в каменной тюрьме без света и общения с внешним миром, чего заслуживала как никто другой.

Кисейский сделал паузу. Он явно чего-то недоговаривал.

– Но спустя четыре года, – тяжело сглотнул экспедитор, – в момент ее перевода в другой монастырь, конвой Лубянской был подкараулен и атакован толпой неизвестных крестьян. Разъяренная ватага подвергла убийцу лапидации…

– Что это значит? – спросила Матрена.

– Среди бела дня они закидали ее камнями, – отрезал Кисейский, – и запинали ногами до смерти. Конвоиры не смогли этого остановить… а может просто не хотели. Лубянская истекла кровью на мостовой, – он сделал очередную нерешительную паузу, – но я никогда не смог сжиться с мыслью, что ужасающее зло, нашедшее приют в теле и сознании этой женщины, умерло вместе с ней. Я всегда чувствовал, как призраком оно рыскало по самым темным подвалам и лесным чащам… пока мы не встретились снова.

Матрена молчала, но она даже не представляла, какую огромную услугу оказывала сломленному экспедитору, просто слушая его.

– С того самого дня, десять лет назад, когда ковер из человеческой плоти заглянул в мою душу своими пустыми глазами, – Михаил поднес к лицу дрожащие ладони, – он никогда не покидал моих мыслей. Крупетал в кошмарах. Но именно это дало мне силу, справиться со всем остальным. Я считал свой разум непреступным после того, как опустился на самое дно и вернулся. Но вот я снова здесь… – глаза Кисейского погрузились в тень, – и я напуган и потерян точно как в первый раз…

Наконец все стало понятно. Матрена боялась Одноглазого Лиха не меньше любого другого несчастного жителя или гостя Лазурного Марева, обреченного на смертельный риск. Она не обладала физической силой дюжины целовальников, властью Захара Ячменника или многолетним опытом и отвагой Михаила Кисейского. Но она могла видеть истинную натуру человека, с которым провела так много времени и прекрасно понимала, что нужно было ее падшему и обезоруженному наставнику, потерявшему веру в себя.

Он должен был услышать правду.

– Михаил Святославович, – мягко, но так уверенно произнесла крестьянка, – вы можете чувствовать себя потерянным, но прекрасно знаете, что всегда сможете найти выход. А если у вас не хватит сил, я приду на выручку!

Глаза экспедитора наконец показались из сумрака отчаянья и сомнений.

– Мы – команда, – воскликнула девушка, – способная отстоять жизни друг друга перед лицом смертельной опасности!

Потухшее и выцветшее лицо Михаила засияло надеждой, когда его напарница демонстративно вскочила с кресла и всплеснула руками.

– И мы спасем Лазурное Марево от гнета Лиха, – протеже боевито выбросила к потолку кулак, – и заставим душегуба ответить за все, что он сделал! – отважная крестьянка азартно нахмурила брови. – Как-никак у нас с ним личные счеты…

Впервые за долгое время на губах Кисейского появилась искренняя триумфальная улыбка. Экспедитор мог чувствовать, как его отважное сердце застучало в решительном ритме, словно барабанная трель.

– Заметано, – гордо усмехнулся Михаил.

Хлопчатый фитиль погрузился в лужу оплавленного воска, когда свеча, стоявшая между двумя боевыми товарищами, познавшими друг друга в беде, растаяла до основания. Пламя наконец затухло.

Глава 7. Девочка в лесу

Бесчисленное множество густых елей, практически неотличимых друг от друга, словно усидчивый летописец переписал их на бересту огромное количество раз, составляли далекий участок темного бора. Если кромка леса, окружавшего Лазурное Марево, могла напомнить кому-то челюсти исполинского монстра, это место определенно было его желудком. Несомненно, любой, потерявшийся тут по собственной глупости или трагичному стечению обстоятельств, был бы вынужден сражаться с судьбой до самого конца, чтобы вернуться к цивилизации и спасти свою жизнь. Леденящий холод не знал пощады и морали, как не знали ее и изголодавшиеся дикие звери.

Заснеженные ели-близнецы не видели края. Деревьев было почти так же много как хаотичных царапин всех длин и изгибов, которые со временем возникают на поверхности лакированной мебели. Поднеся к такой облицовке источник света, беспорядочный терновник царапин обзаводится аккуратным пустым островком, совсем невредимым ими. Эта удивительная оптическая иллюзия заставляет поверить, что царапины боятся света и буквально обступают его эпицентр, куда бы он не двинулся дальше.

Такого описания мог удостоиться и лес, или то как он выглядел с высоты птичьего полета. Мечась по самым разным закоулкам бора, твой взгляд преследовал одну и ту же одинокую полянку, оазис в море сплошных еловых пик.

Но ты был там не один.

Маленькая крестьянская девочка, укутанная в огромный валяный зипун, выглядящий на ней как платье, стояла в самой середине пустого снежного ромба. Погрузившись в хищный снег покалено, кроха дрожала от холода и ужаса. Ели смотрели на нее с каждой из возможных сторон, словно стражи паноптикума, заставляя девочку волноваться все сильнее. Ведь она знала, что в любой момент оно могло выпрыгнуть из чащобы и сотворить то, чего ум маленькой крестьянки еще с трудом мог осмыслить, но чего она боялась на инстинктивном уровне.