Мазо де – Новые времена (страница 34)
– Нельзя умереть, не поев один раз. С тобой такое не впервые.
– Но такие угрызения совести у меня впервые. Гасси, а совесть где, в животе?
– Тебе лишь бы поговорить, – устало сказала сестра. – Надо поскорее с этим покончить, так что пошли, и ни звука. – Она посадила голубя в клетку.
Из-за неожиданного перехода от страха и одиночества к безопасности и комфорту в компании Гасси Эрнеста охватило не только радостное чувство, но и приятное ожидание приключения. Он еще никогда в это время не спускался в подвал. Он крепко держался за руку Августы, пока они шли, стараясь не дышать. В гостиной Филипп читал еженедельную газету. Они даже слышали шелест переворачиваемых страниц. Неро, который был рядом с хозяином, подошел к двери, посмотрел на них и заскулил.
– Иди сюда, дружище. – Филипп говорил, не вынимая трубки изо рта.
Дети бесшумно прокрались по коридору, мимо двери в спальню, из-за которой доносилось тихое и не очень мелодичное пение мамы. Она, конечно, не услышит, когда они пройдут мимо. Они спустились в подвал. Здесь было уютно и тепло. Лунный свет падал на свежевымытый кирпичный пол, образуя блестящие прямоугольники, и на висящую на стене медную кухонную утварь, от которой шло золотое сияние. Ковидаки и Бесси уже давно спали, уставшие после предпринятых ими усилий по устранению всех следов темнокожих.
Когда дети осторожно спускались по ступенькам, Эрнест прошептал:
– Мы прямо как ночные воры, да?
Не успели слова сорваться с его губ, как он понял, как поразительно хорошо они применимы к нему самому. Хорошо, что он стоял на нижней ступеньке, а то мог бы в смятении потерять равновесие. Тогда он приложил ко рту ладонь и поднял глаза на Августу: заметила или нет?
Даже если она и заметила, то ничего не сказала и прошла в чулан. В свете луны были видны ковши с молоком джерсейских коров, буханки хлеба и много всего вкусного, особенно соблазнительного для такого голодного человека, как Эрнест. Августа нашла свечу и спички. Она зажгла свечу и осветила полки.
– Молоко с хлебом? – предложила она.
Но он уже заметил остатки яблочного пирога и чашу с девонширскими сливками.
– Ах, Гасси, пожалуйста, можно мне это? – попросил он.
Ничего не говоря, она отрезала большой кусок пирога, положила на тарелку с отбитым краем, не забыв добавить побольше сливок. Словно жрица готического ритуала, она провела его обратно в кухню и поставила тарелку и свечу на выскобленный стол. Он сел на стул, она дала ему ложку.
– Если твои ноги замерзли, как мои, тебе нужно попить горячего.
Рот был слишком занят, чтобы что-то сказать, но в глазах была благодарность, и он ложкой показал на чайник. В этой кухне чайник всегда был горячим. Гасси поворошила под ним угли, и когда вода закипела, чай был готов.
Она села рядом с Эрнестом и налила им обоим крепкого индийского чая. Первый глоток был таким горячим, что у Эрнеста выступили слезы на глазах. Но он был счастлив: они вместе, вдвоем, и он не «третий лишний», как часто бывало!
– Николас и знать не знает, где я. Ему бы хотелось быть на моем месте, так ведь?
– Не знаю, кому бы хотелось быть на твоем месте, – сказала Августа.
Это замечание заставило его стушеваться, но ненадолго. Удовольствие от поздней трапезы, две чашки крепкого чая взбодрили его. Он все еще был голоден.
Она обстоятельно размышляла над его мольбой о втором куске пирога. Он был нежным ребенком. Второй кусок мог стать лишним для его пищеварения. И все же он так мало ел с самого завтрака.
– Рискну, – решила она и встала.
Эрнесту вспомнилась поговорка, услышанная от Люциуса Мадигана.
– Семь бед, один ответ, – сказал он.
Августа в отчаянии взглянула на него.
– Ты что, не можешь не думать о плохих поступках?
Он опустил голову и некоторое время не мог ничего сказать.
– Наверное, плохие поступки для меня естественны.
– Вид у тебя невинный, – сказала Августа, – это-то и опасно. И все же рискну дать тебе еще пирога.
Она так и сделала, они выпили еще чаю. Он смотрел на нее с любовью и благодарностью. Когда они шли по коридору назад, Эрнест чуть ли не прыгал от радости.
– Отличный вечер получился, не правда ли, Гасси? Наверное, ради такого удовольствия стоит совершить преступление или даже два.
Возобладает ли в нем когда-нибудь здравый смысл? От досады Августа взяла его за ухо и повела к лестнице. Он взвизгнул, протестуя. Приоткрытая дверь в гостиную теперь распахнулась настежь, на пороге стояли Филипп и Неро.
– В чем дело? – строго спросил Филипп.
– Я напоила Эрнеста чаем, – сказала Августа.
– А почему ты держишь его за ухо?
– Чтобы не шумел, идя мимо твоей двери, папа.
– Ей-богу, довольно странный способ утихомирить мальчика, да, Эрнест?
Два шага, и Филипп оказался рядом с ними. Подхватив Эрнеста, он поднял его так, что их лица оказались вровень, и поцеловал.
– Спокойной ночи, – сказал он, – а теперь – идите. – Наклонившись к Гасси, он коснулся ее лба своими светлыми усиками с навощенными кончиками. Один из них оказался колючим.
– Ты молодец, Гасси. – Он стоял, воздев руку к висячей керосиновой лампе, пока они поднимались по ступенькам, чтобы после погасить ее. Свет мягко падал на его обгоревшее на солнце бледное лицо, на голубые глаза, поднятые к детям, на волосы, слишком длинные и выгоревшие за время пикника до соломенного цвета. Оглянувшись на отца, Гасси чуть задержалась наверху. Не так уж часто у нее возникало чувство любви к родителю. В основном ее отношение к нему было неопределенным или с некой опаской. Но сейчас она увидела, какой он юный – юный, справедливый и добродушный по отношению к своим детям.
Когда прихожая потонула в темноте, Августа и Эрнест вошли в комнату мальчиков. Николас крепко спал. Он пробовал их дождаться, но не смог.
– Если бы он только знал, – прыснул Эрнест, – обо всем том, что я натворил, разве он бы мне не завидовал?
– У тебя странное отношение ко всему, – сказала Августа. – Ты помолился на ночь?
Он кивнул утвердительно и забрался в постель. Он не то чтобы соврал. Ведь она не спросила, помолился ли он сегодня. Он произнесет молитву, устроившись в постели рядом с Николасом, но только если не заснет. Неро решил спать у мальчиков. Он устроился в ногах, при этом кровать скрипнула под его тяжестью.
– Спокойной ночи. – Августа задула свечу и бесшумно вышла.
Как тихо – как стало пугающе тихо и темно, когда она ушла! Эрнест прижался к спине Николаса и засунул ледяные ноги под Неро. Тот недовольно заворчал, а Николас что-то забормотал во сне. Эрнест попытался произнести молитву, но ни за что не мог вспомнить начало. Ладно, он произнесет последнюю часть, так и закончит гораздо быстрее. Он зашептал:
Он не знал, правильно ли прочитал. И так сойдет. Яблочный пирог, сливки, крепкий чай создавали приятную тяжесть в желудке. На душе было спокойно – ведь он знал, что нужно делать.
Снизу из коридора послышался свист. Неро отлично знал, что звали его. Тяжело вздохнув, он неуклюже соскочил с кровати и, переваливаясь, сбежал по ступенькам. В ту же минуту Эрнест заснул крепким сном.
Августа сидела у окна в своей комнате. Уперев локоть в подоконник, она положила голову на ладонь. На плече у нее сидел сонный голубь. Ее не беспокоили открытые ставни, потому что пока она была с ним, он не вылетит, а если такое и случится, он вернется, как уже бывало много раз.
Она убрала волосы со лба, ощутив на лице прохладный ночной ветерок. С раннего возраста ей говорили, что ночной воздух вреден. От него случались все недуги и мог заболеть даже здоровый человек. Но было в ночи что-то, что соответствовало ей по духу больше, чем все радости дня. Росшие вдоль подъездной дорожки ели и сосенки сейчас были темными и таинственными. Ей представлялось, что по дорожке галопом несется всадник в бархатной накидке и султане. Он направляет коня под ее окно и поднимает руку. Под накидкой вспыхивает его нагрудный знак. Он опускает забрало, у него лицо Гая Лэси. Она склонила голову и закрыла глаза.
– Мой голубок… мой милый голубок, – шептала она, и голубь тихонько хныкал.
– У тебя любимого глаза голубиные, – шептала она, и голубь прижимался к ее щеке в исступлении от теплых чувств.
Когда она открыла глаза, всадник исчез. Но что это: не копыта ли стучат вдали? Нет, это был шум ручья, в прохладной темноте оврага, протекающего под грубо сработанным мостиком. На полной тайн лужайке молодая белая береза стояла обнаженная, и на траве ее ссохшаяся золотая листва казалась сброшенным одеянием.
Голова Августы склонилась к самому подоконнику. Голубь, которому стало трудно удержаться на плече, переместился на затылок. Бриз ерошил девочке волосы. Она поняла, что устала, и на какое-то время задремала.
Проснувшись, она увидела, что свеча уже догорала. Она подумала о братьях, удобно устроившихся в постели. Она быстро сняла одежду и достала из-под подушки ночную сорочку. Прежде, чем ее надеть, она поднесла свечу к зеркалу и задумчиво посмотрела на свое обнаженное отражение. Интересно, почему это ее так занимает? «Ха-а ха», – ухнул в овраге филин. Запертый в клетке голубь от крика филина вытащил голову из-под крыла и с любопытством посмотрел в сторону оврага.