Майя Шмелева – Фосфены (страница 2)

Я не думала, что позвоню, но на следующий день, в среду, умерла миссис Вайс — моя любимая покупательница. Ей было восемьдесят четыре, и каждый четверг ровно в одиннадцать она приходила за букетом белых фрезий. «Для моего Карла», — говорила она, хотя ее Карл погиб в автокатастрофе тридцать лет назад. Она покупала цветы для урны с прахом, стоявшей у нее на каминной полке. Это был ритуал, исполненный такой чистой, безумной и вечной любви, что я каждый раз сглатывала ком в горле, заворачивая для нее фрезии в крафтовую бумагу.

Мне позвонила ее сиделка и сказала, что сегодня утром миссис Вайс не проснулась. «Она ушла во сне. За день до ее любимого четверга», — добавила сиделка, и от этой детали у меня внутри что-то оборвалось. Смерть всегда приходит не вовремя, но она никогда не предупреждает. Она просто ставит точку там, где предложение не было дописано.

Я стояла посреди магазина, сжимая в руке телефон, и на меня накатила такая тошнотворная, всепоглощающая бессмысленность, какой я не чувствовала со дня похорон отца. Все эти цветы, все эти бутоны, которые завтра распустятся, а послезавтра увянут — в чем их смысл, если миссис Вайс больше не придет за своими фрезиями? Зачем я здесь стою? Зачем я прячусь, если жизнь все равно найдет тебя даже в бункере из хлорофилла и задушит своей случайностью?

В этом состоянии я и набрала номер Давида. Это был импульс, протест против увядания, истерика.

Он приехал через двадцать минут на черном «Мерседесе». Я даже не успела умыться от слез. Я просто закрыла магазин табличкой «Учет» и села в машину, пахнущую кожей и кондиционером.

— Вы были правы, — сказала я, глядя в окно на проплывающие мимо серые улицы. — Я стою на подоконнике. И я, кажется, начинаю засыхать.

Он ничего не ответил, просто вел машину. Мы приехали в район новостроек, где стеклянные башни царапали низкое небо. Он поднял меня на лифте на сороковой этаж, в свой офис. Это было огромное пространство с панорамными окнами. Город лежал внизу, как схема микросхемы, и люди казались муравьями. Внутри были белые стены, макеты зданий, чертежи. Искусственный свет. Стерильность.

— Смотри, — Давид подвел меня к окну. — Что ты видишь?

— Хаос, — ответила я, глядя на беспорядочное нагромождение бетона.

— А я вижу структуру, — он положил руку мне на плечо, и я не сбросила ее. — Каждое здание, которое ты видишь, когда-то было выбором. Кто-то решал: снести этот квартал или сохранить. Построить здесь парк или торговый центр. И они ошибались, Инга. Архитекторы, застройщики — они совершают миллион ошибок. Но они строят. Потому что бездействие — единственная по-настоящему непростительная ошибка.

— Последствия, — прошептала я. — Мой отец говорил про последствия.

— Да, — Давид резко развернул меня к себе. — Но последствия — это не всегда плохо. Это просто материал для следующего шага. Посмотри на меня. Я предлагаю тебе выбраться из твоего гербария. У меня проект в Берлине, мы уезжаем через месяц. Мне нужен не просто флорист, понимаешь? Мне нужен человек с твоим чувством прекрасного. Ты будешь оформлять зимние сады в элитных резиденциях. Гонорары с пятью нулями, международные контракты. Жизнь вместо существования.

Он говорил, а я видела картинки: самолеты, выставки, я в брючном костюме, представляющая проект на немецком языке. Это было ослепительно. Это был мир, о котором моя мать могла только мечтать. Это был путь наверх, прочь из грязи, из запаха велосипедной смазки, из вечной экономии.

— Я подумаю, — мой голос был слабым.

— Думай быстрее, — он почти приказал. — Самолет через месяц. Места в этом мире не ждут, пока ты соберешься с духом. Их занимают те, кто не боится ошибиться.

Он поцеловал меня. Это был не поцелуй любви, это был поцелуй договора, скрепление печатью. От него пахло цитрусами и властью. И когда я отвечала на этот поцелуй в стеклянном доме над городом, я чувствовала, как часть меня, та самая «ботаническая» девушка, корчится от спазма, но другая часть ликует.

Вернувшись в магазин к вечеру, я чувствовала себя отравленной. Запах лилий, такой родной раньше, казался приторно-кладбищенским. Я смотрела на полку со средствами для растений и на свои старые кожаные перчатки, и все это виделось мне бутафорией, декорацией к пьесе, из которой я уже выросла. Я собиралась уходить, когда дверь снова скрипнула, и вошел Антон. Его лицо было серым, а в руках он держал железную банку из-под чая.

— Привет, — сказал он глухо. — У меня сегодня умер дед.

Земля ушла у меня из-под ног. Только что я витала над стеклянными башнями Берлина, а теперь рухнула обратно в сырую, тяжелую почву реальности. Дед Антона, дядя Коля, как называли его все в округе, был чудесным стариком с золотыми руками, который научил Антона всему. Я видела его всего два раза, но он угощал меня медом со своей пасеки.

— Антон, прости… — я шагнула к нему.

— Он просил, чтобы его кремировали, — Антон говорил так, словно читал инструкцию. — И попросил не покупать венки. Сказал, что хочет, чтобы его прах высыпали под старую яблоню на даче, но без всех этих дурацких ритуалов. Но я не могу, Ингрид. Я не могу просто взять банку с его прахом, это как-то… не по-людски. Мне нужен хоть какой-то цветок. Просто маленький букет. Не из магазина, а от тебя. Ты же знаешь…

Я знала. Пока Давид рисовал мне картинки будущего, Антон рисовал мне картинку вечности. Простой, незамысловатой, деревенской. Я подошла к холодильнику. Руки дрожали. Я смотрела на полки с цветами, и передо мной стоял выбор. Нет, не между пионами и хризантемами. Передо мной стоял выбор такой чудовищной силы, что меня физически затошнило.

Я могла составить для Антона букет. Простой, искренний. Обнять его. Поехать с ним на эту дачу, сидеть под яблоней, слушать его рассказы о деде, вдыхать запах дыма и прелых яблок, а через месяц… через месяц сказать ему, что я улетаю в Берлин с Давидом. Разбить ему сердце, разбить свое сердце, но сделать это. Это был один путь.

Или я могла отказать Давиду прямо сейчас, в эту же секунду, внутренне. Остаться. Принять эту жизнь. Перестать метаться и врасти корнями в эту землю.

Я стояла и перебирала стебли рускусов и эрингиума (синеголовника, который так любил дядя Коля за свою колючую простоту). И вдруг меня пронзила мысль, от которой даже в прохладном холодильнике стало жарко: я не знаю, что правильно. Антон — это прошлое, которое я знаю? Или это мое будущее? Давид — это будущее, о котором я мечтаю? Или это мираж, который убьет мою душу? Вот он, момент истины. И нет никакого компаса. Нет отца, который сказал бы: «Делай так». Есть только выбор. И его последствия.

Я собрала букет на автомате. Синеголовник, сухоцветы бессмертника, немного лаванды и веточка дуба. Букет для вечности, для яблони, для праха. Я протянула его Антону. Он взял его и вдруг заплакал. Впервые за все время нашего знакомства. Здоровый мужик, который чинит велосипеды, плакал, уткнувшись в колючие шарики синеголовника, а я стояла перед ним как палач, потому что в глубине души я так и не сделала выбор. Я просто отложила его на потом, занявшись цветами.

Ночью мне приснился отец. Он сидел на камне посреди выжженной пустыни и держал в руках геологический молоток. «Смотри, Инга», — сказал он и ударил по камню. Тот раскололся надвое. Внутри одной половины была друза аметистов — ослепительно фиолетовых кристаллов, переливающихся в свете пустынного солнца. Внутри второй половины была горсть влажной, жирной земли и маленький, слепой росток, пробивающийся к свету. «Что ценнее?» — спросил он.

Я проснулась в холодном поту. Ответ был очевиден, но он ускользал. И аметисты, и росток были прекрасны. Ценность зависит только от того, кто смотрит.

Четверг, день похорон миссис Вайс и день прощания с дедом Антона, совпал. Город накрыл густой туман, такой, что ветки деревьев казались венами на сером теле неба. С утра я поехала на кладбище. Гроб миссис Вайс был покрыт белыми фрезиями — я позаботилась об этом, отправив букет за счет магазина. Ее похороны были тихими. Кроме меня и сиделки, пришла пара ее древних подруг. Священник говорил о вечной жизни, а я смотрела на свежую могильную землю и думала о том, что миссис Вайс больше не нужно выбирать. Ей больше не нужно решать, покупать фрезии сегодня или оставить деньги на лекарства. Она свободна. Но этой свободе я не завидовала.

Сразу после кладбища я, не переодевая черного платья, поехала на дачу к деду Антона. Это был ухабистый проселок, потом электричка, потом автобус. Пока я тряслась в душном салоне, мне позвонил Давид.

— Инга, я отправил твои данные в посольство. Завтра пойдешь подавать на визу. И займись немецким, я пришлю тебе репетитора.

— Давид, а если я не готова? — мой голос дрожал.

— Готовых людей не бывает, — отрезал он. — Бывают люди, которые хватаются за шанс, и люди, которые всю жизнь ноют о том, что поезд ушел. Я думал, ты из первых. Разве я ошибся?

Он надавил на единственную мозоль, которая у меня была, — на гордость. Я сказала «Нет, ты не ошибся» и отключилась.

На даче пахло дымом. Яблоня стояла в центре запущенного сада, черная, корявая, но с набухающими почками. Антон, его мать и пара родственников стояли вокруг ямы. На пеньке стояла та самая железная банка из-под чая. Антон обернулся, когда хрустнула ветка под моей ногой. Он был бледен, но уже спокоен. В его глазах больше не было детской растерянности, было только взрослое, тяжелое горе.