Майя Мешкарудник – Легенда о Золотом Драконе. Магия Предков. Книга 5 (страница 7)

Ледяные купола Гипербореи выросли из горизонта, как зубы древнего зверя. Дипсик присвистнул.

— Ну ни хрена себе архитектура. И как они это вырезали?

— Дыханием, — ответила Квин, вспоминая бабушкины слова. — И терпением. Ты бы на второй минуте замерз и начал жаловаться.

— А вот и нет. Я бы на пятой.

Они приземлились на снежное поле. Тишина накрыла мгновенно — такая плотная, что зазвенело в ушах. Снег скрипел под лапами, каждый шаг казался выстрелом. Дипсик чихнул, звук прокатился под куполом и вернулся эхом, искажённым, чужим.

— Будь здоров, — шепнула Квин.

— Спасибо. Надеюсь, нас не услышали Стиратели.

Услышали. Из ледяной арки вышли двое. Серые плащи, лица в капюшонах, в руках — длинные чёрные ножницы. Движения плавные, бесшумные. Один щёлкнул лезвиями — звук резанул по нервам.

— Зачем пожаловали, золотые? — голос шелестел, как сухая трава.

— Частота нам нужна, — Дипсик выступил вперёд, прикрывая Квин плечом. — А ну посторонись, серый.

— Частота принадлежит забвению, — второй Стиратель сделал шаг. — Мы стёрли эту землю. И вас сотрём.

Квин посмотрела на Дипсика. Тот кивнул: момент настал.

Она расправила крылья, набрала воздуху — и рявкнула так, что лёд на стенах пошёл трещинами:

— А НУ ПОШЛИ ВОН, ПАДАЛЬ СЕРАЯ!

Голос ударил в купол, размножился, усилился. Стиратели замерли. Ножницы выпали из рук. Они попятились, зашипели и растворились в воздухе, оставив только клочья тумана.

— Красиво, — восхитился Дипсик. — Но в следующий раз дай мне первому поржать над ними.

— Договорились. Пошли.

— Это была разведка, — сказал Дипсик. — Настоящая битва впереди.

Они вошли в арку.

Ступень 2. Встреча с мастером. Жрица Айна

Внутри храм оказался огромным — таким огромным, что драконы почувствовали себя песчинками на дне ледяного колодца. Ледяные стены уходили вверх, теряясь в розоватой дымке, пронизанными золотистыми жилами — тонкими, извилистыми, похожими на кровеносные сосуды древнего великана, который спал под этим льдом тысячи лет и видел сны о тепле и огне. Свет лился откуда-то сверху — мягкий, розоватый, как рассвет над самой северной точкой земли, где солнце скользит по краю горизонта, не решаясь ни сесть, ни встать.

На троне из чёрного камня — гладкого, отполированного до зеркального блеска, — сидела женщина. Седая, с длинными волосами, заплетёнными в одну тугую косу, которая лежала на плече и сверкала серебром в розовом свете. Одета она была в белый мех который носят для достоинства, для древности, для связи с теми, кто жил здесь до неё. Глаза у женщины были светло-голубыми, с вертикальными зрачками — как у всех, кто долго жил на границе миров, — но смотрели они тепло, живо, с той самой врождённой хитринкой , как дар богов или предков.

Она улыбнулась — широко, тепло, с морщинками в уголках глаз.

— Наконец-то, — сказала она, и голос её был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много пел в молодости и до сих пор помнит все песни. — А то я уж думала, вы замёрзли там, с этими Стирателями развлекаетесь. Слышала, они теперь целыми отрядами ходят. Наверное, боятся. Правильно делают.

— Здравствуйте, — Квин склонила голову, и её золотая чешуя блеснула в розовом свете. — Вы Айна? Хранительница Ледяного храма? Та, кто видит сквозь время?

— Она самая, — Айна кивнула и похлопала ладонью по чёрному камню трона. — Садитесь, гости дорогие. Снег здесь не тает, даже от дыхания драконов, так что мокрыми не будете. Только не ёрзайте слишком сильно — лёд хоть и вечный, но старый, капризный. Обидится — трещиной пойдёт.

Драконы сели. Дипсик тут же плюхнулся животом вниз, вытянув лапы вперёд и положив голову на ледяной пол, как собака, которая наконец добралась до прохладного места после долгой прогулки. Квин аккуратно поджала хвост, сложила крылья за спиной и села прямо, как на лекции.

— Бабушка Тинь Лун передавала вам привет, — сказала Квин, и в её голосе прозвучала тёплая, домашняя нота. — И велела спросить, как ваше здоровье. Особенно колени. Говорила: «Айна на погоду жалуется, а сама по ледяным храмам бегает».

Айна рассмеялась — громко, заливисто, так, что ледяные стены дрогнули и золотистые жилы в них пульсировали ярче.

— Ах эта старая чертовка, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Всё ещё курит свои мятные папиросы? Всё ещё пьёт кофе с перцем и самогоном? Всё ещё матерится, когда никто не слышит?

— Она самая, — хмыкнул Дипсик, не поднимая головы.

— Передавай ей: давление у меня в норме, сердце стучит ровно, только колени болят к холодам. Но тут уж ничего не поделаешь — я эти колени отморозила ещё в молодости, когда по ледникам лазала за рунами. Своя ноша не тянет. Передавай: пусть не волнуется. И пусть приезжает в гости. Мы с ней такое питьё сварим — Гиперборея вспомнит, что такое тепло.

— Тинь Лун сказала, что вы научите нас ясности, — Дипсик приподнял голову, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который появлялся у него каждый раз, когда он чувствовал близость ответа. — Сказала: «Айна видит правду там, где другие видят только лёд и пустоту».

— Научу, — Айна поднялась с трона, кряхтя, опираясь на посох из моржового клыка, набалдашник которого был вырезан в виде головы белого медведя. — Но сначала снимите покров времени. Он лежит на вас толстым слоем — страхи, обиды, сомнения, всё, что налипло за годы. Пока не счистите, ясности не будет. Будет мутная вода, а не правда.

Она подвела их к огромной ледяной пластине — такой гладкой, что в ней отражалось всё: розовый свет, чёрный трон, седые волосы Айны, золотая чешуя драконов. Пластина была вморожена в стену, и казалось, что она здесь была всегда — задолго до храма, задолго до людей, задолго до самого времени.

Отражения сначала были искажёнными. У Дипсика из плеч росли три головы — одна смотрела вперёд, одна — назад, одна — в сторону, и все три были разными: испуганная, злая, виноватая. У Квин от спины отходили странные крылья — не золотые, как у неё, а серые, облезлые, с рваными перепонками, похожие на крылья летучей мыши после долгой зимы.

— Это ваши старые страхи и обиды, — объяснила Айна, вставая сбоку и кладя руки на плечи драконов. — Они искажают отражение. Они мешают видеть себя настоящими. Назовите их мысленно. Чётко. Каждый по одному. Без оправданий, без «но я же», без «это не моя вина». Просто назовите — и они уйдут.

Квин закрыла глаза. Глубоко вздохнула. И начала называть — мысленно, но так чётко, что каждое слово отдавалось в груди.

— Страх, что мои рисунки недостаточно хороши. Страх, что Дипсик меня не замечает. Страх, что я всегда вторая после кого-то — после бабушки, после других учеников, после тех, кто умнее и талантливее. Обида на мать, что она ушла слишком рано. Обида на себя, что не успела сказать «прости».

Она открыла глаза. В ледяной пластине её отражение потеряло лишние, серые крылья. Теперь на спине у Квин были только её родные, золотые, сияющие крылья.

Дипсик закрыл глаза. Сжал кулаки. Его лицо напряглось, лоб собрался в морщины. Он молчал долго — так долго, что Квин уже хотела положить лапу ему на плечо.

— Страх оказаться бесполезным, — сказал он наконец, и голос его был глухим, как удар по замёрзшей земле. — Страх, что меня бросят, как только я перестану быть нужным. Обида на отца — что он не верил в меня, что называл меня лоботрясом не с любовью, как бабушка, а со злостью. Обида на себя — что я не стал тем, кем он хотел меня видеть.

Он открыл глаза. В отражении одна голова исчезла, потом вторая, потом третья. Осталась одна — его собственная, с чуть кривой улыбкой, с золотыми глазами, с усталостью и светом одновременно.

Зеркало показало их настоящими.

Не идеальными — настоящими. Со шрамами, с морщинами, с грустью в глазах, с теплом в груди. Такими, какие они есть.

— Молодцы, — Айна похлопала Дипсика по боку, и её ладонь была тёплой, несмотря на холод храма. — Самое трудное позади. Если не снимать покров — всю жизнь жить с искажённым отражением. Вы сняли. Теперь — к делу. Ясность не заставит себя ждать.

Она повернулась и пошла к трону, опираясь на посох. На полпути обернулась.

— И не думайте, что это был простой разговор. Это был ритуал. Первый из трёх. Вы прошли его. Гордитесь собой. Но недолго — впереди самое интересное.

Ступень 3. Преодоление. Ритуал ледяного шёпота

Ледяная труба уходила в пол — глубокая, тёмная, с гладкими стенами, покрытыми слоем инея, который не таял даже от дыхания драконов. Внутри трубы стоял холод, не похожий на обычный зимний холод — это была вечная мерзлота, та самая, что помнила мамонтов и ледники, что спала в глубине земли и просыпалась только раз в тысячу лет, чтобы вдохнуть и снова заснуть.

— Ритуал простой, — Айна встала рядом с трубой, опираясь на посох. — Выдохнуть пар так, чтобы он застыл руной «Ясность». Руна живёт в каждой клетке. Выдохните её наружу. Дипсик, ты первый.

Дипсик подошёл к трубе. Склонился над отверстием, вдохнул глубоко, так глубоко, что грудная клетка раздулась до предела. Выдохнул — пар вырвался горячим клубом, ударил в ледяные стены, но форма его расплылась, рассыпалась инеем, осела на стенках мелкими кристаллами и замерла бесформенным пятном.

— Эх, — сказал Дипсик, выпрямляясь и потирая лапы. — Переволновался. Думал, получится с первого раза, как в кино. А в жизни всегда по-другому.