Майя Мешкарудник – Легенда о Золотом Драконе. Магия Предков. Книга 5 (страница 15)

— Красиво, — сказала Квин, запрокинув голову. — Но жарко. Давай быстрее найдём Энкиду, пока мы не зажарились в этой глиняной печи.

Они двинулись по улице. Дома здесь лепили из сырцового кирпича — глина, солома, вода и солнце. Стены были толстыми, неровными, с выщербленными краями, но они хранили прохладу даже в самый зной. Улицы узкие, извилистые, как русло пересохшей реки. Жители Шумера косились на драконов — кто с удивлением, кто с любопытством, кто с лёгким испугом, — но паники не было. Видно, привыкли к чудесам. Мужчины в шерстяных юбках — полосатых, клетчатых, длинных до колен — несли на плечах корзины с рыбой или вели на верёвках блеющих овец. Женщины в длинных платьях из льна или шерсти, с замысловатыми причёсками, в которых блестели медные шпильки, сидели у входа в дома, перебирая зерно или болтая с соседками. Дети бегали босиком по горячей земле, сжимая в руках глиняные игрушки — фигурки быков, львов, колесницы без колёс.

Всё вокруг — глиняное. Дома из глины, посуда из глины, таблички из глины. Даже игрушки у детей — из глины, обожжённой на солнце или в печи. Глина здесь была главным богатством. Глина была жизнью.

— Просто мир из глины, — удивился Дипсик, оглядываясь по сторонам. — И люди, кажется, из глины. Слепили, поставили на солнце — и готово.

— Не говори так при них, — шепнула Квин, дёргая его за крыло. — Обидятся. Они считают, что боги слепили людей из глины, смешанной с кровью убитого бога. Это для них священная история. А ты тут со своими шутками.

— А разве не из глины? — Дипсик пожал плечами, но голос понизил.

— Из глины, — вздохнула Квин. — Но ты им про кровь бога не напоминай. Тонкая тема.

Они подошли к воротам храма Энки — бога мудрости, вод и творчества. Ворота были высокими, деревянными, окованными медью, и на каждой створке был вырезан крылатый бык с головой человека — ламассу, хранитель храмов и дворцов.

У входа сидел старик. Сухой, как глиняная табличка, пролежавшая в земле три тысячи лет. Морщинистый, с бритым черепом, блестевшим на солнце, и с длинной седой бородой, которая лежала на груди и шевелилась при каждом вздохе. На шее у него висела связка глиняных цилиндров — цилиндрических печатей, на которых были вырезаны сцены охоты, битв, молитв. При каждом движении старика цилиндры издавали глухой, сухой стук — тук-тук-тук, как удары сердца древнего мира.

Глаза у старика были серебряными — не седыми, а именно серебряными, с металлическим блеском. Зрачки — вертикальные, тонкие, как иглы. Он смотрел на драконов не мигая, и в его взгляде читалось что-то древнее, усталое, но живое — как у дерева, которое пережило десятки засух и всё ещё даёт тень.

— Энкиду? — спросила Квин, останавливаясь в нескольких шагах.

— А вы кто? — голос у старика оказался скрипучим, как половицы в старом доме, но живым, тёплым, с хрипотцой. — Не местные, это видно. Слишком блестите для наших мест.

— Золотые Драконы, — представился Дипсик, слегка кланяясь. — Тинь Лун передавала вам привет. Говорила: «Скажи Энкиду, что я помню тот вечер у зиккурата и пиво, которое мы пили до утра».

Старик расплылся в беззубой улыбке — широкой, почти детской, от которой его морщины собрались в гармошку, а глаза превратились в две серебряные щёлки.

— Ах эта чертовка, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая тёплая, такая старая, такая человеческая любовь, что у Квин защемило в груди. — Всё ещё самокрутку смолит? Всё ещё носки вяжет а потом всем раздаёт? Всё ещё пьёт кофе с перцем и самогоном?

— Она самая, — кивнул Дипсик.

— Передавайте: пиво её я помню — крепкое, зараза, с душком, но вкусное. Такое пиво только у неё и пил. Даже в Эремии.

Он поднялся, кряхтя, опираясь на посох из оливкового дерева, набалдашник которого был вырезан в виде головы лисы.

— Заходите, гости дорогие. Внутри прохладно. Я расскажу вам о маяке Корней, о глине, из которой мы сделаны, и о том, почему ваша бабка до сих пор не научилась беречь своё здоровье.

Он повернулся и зашаркал в глубину храма, цилиндры на его шее тихо стучали: тук-тук-тук — в такт его шагам, в такт сердцу древнего Шумера, в такт времени, которое здесь текло медленнее, чем в других мирах.

Драконы переглянулись и шагнули за ним. В храме пахло глиной, кедровым маслом и древней, уставшей мудростью.

Ступень 2. Встреча с мастером. Летописец Энкиду

Внутри храма было прохладно и темно — как в пещере, куда никогда не заглядывало солнце. Прохлада эта была густой, древней, она лежала на плечах тяжёлым плащом и пахла тысячами лет тишины. Глиняные таблички лежали на полках — от пола до потолка, от стены до стены, от входа до самого алтаря. Сотни тысяч. Миллионы. Каждая табличка хранила чью-то мысль, чью-то сделку, чью-то молитву, чью-то ложь или правду.

Энкиду зажёг масляную лампу — маленькую, глиняную, с фитилём из льняной нити, плавающей в оливковом масле. Свет был слабым, жёлтым, маслянистым, и тени от табличек заплясали по стенам, как души умерших, которые пришли посмотреть на живых.

— Садитесь, — он указал на циновки — плетёные, из тростника, с вытертыми краями. Циновки были старыми, помнящими сотни учеников, сотни вопросов, сотни ответов. — Садитесь, золотые. Ноги ваши, наверное, гудят от полёта. Здесь можно отдохнуть. Глина любит терпение. И ноги тоже любят отдых.

Квин села, аккуратно поджав хвост, чтобы не задеть полки с табличками. Дипсик плюхнулся рядом, сразу вытянув лапы вперёд.

— Так значит, вы ищете маяк Намерения, — Энкиду говорил не спрашивая, а утверждая. Он знал. Он всегда знал. Его серебряные глаза видели сквозь время, сквозь пространство, сквозь чешую и плоть.

— Да, — Квин кивнула. — Мы уже прошли Гиперборею и Лемурию. У нас есть руна Ясности, зеркало Порядка, нить снов. Теперь нам нужно намерение. То самое, которое ведёт, даже когда дороги не видно.

— Намерение — самое сложное, — вздохнул Энкиду, и его борода качнулась в такт вздоху. — Потому что его легко подделать. Легче лёгкого. Можно думать, что хочешь одного, а на самом деле внутри сидит совсем другое — страх, обида, желание доказать, желание отомстить. Глина не врёт. Глина помнит всё. Напишешь ложь на влажной табличке — она треснет при сушке. Не сразу. Через день, через год, через тысячу лет. Но трещина останется. И каждый, кто возьмёт табличку в руки, почувствует: здесь что-то не так.

— А как понять, что намерение истинное? — спросил Дипсик, и его кольца тихо звякнули.

— Телом, — старик постучал себя в грудь костлявым пальцем. — Только телом. Истинное намерение даёт тепло здесь, в груди. Оно греет, как глиняная печь в холодную ночь. Ложное — холод. Оно сжимает, давит, заставляет плечи подниматься к ушам, а дыхание — становиться коротким и частым. Серый туман любит холод. Он приходит, когда ты сомневаешься, и шепчет: «Ты этого не заслуживаешь», «У тебя не получится», «Зачем тебе это? Ты же слабый, глупый, ничтожный». А истинное намерение молчит. Оно не спорит, не доказывает, не уговаривает. Оно просто есть. Как глина — лепи из неё что хочешь, создавай миры, богов, города, но не спрашивай разрешения. Просто бери и делай.

Он поднялся, прошаркал к полке, снял два куска сырой глины — серой, мягкой, пахнущей рекой и дождём. Положил их перед драконами.

— Слепите, что придёт в голову. Не думая. Пять минут. Не больше. Если начнёте думать — глина почувствует и станет жёсткой, неподатливой. Только руки. Только сердце. Пять минут.

Дипсик сжал глину в лапах. Сначала мял её, разминал, привыкая к текстуре. Потом пальцы задвигались быстро, уверенно, без раздумий. Через минуту из комка глины появился шар — идеально круглый, гладкий, тяжёлый.

— Это земля, — объяснил Дипсик, и его голос был серьёзным, без тени шутки. — Я хочу, чтобы она была круглой и твёрдой. Чтобы на ней можно было стоять, бегать, летать, любить. Чтобы она держала.

Квин лепила дольше. Её пальцы двигались медленно, нежно, как будто гладили живое существо. Из глины под её лапами появился дракон — маленький, изящный, с расправленными крыльями и поднятой головой.

— Я хочу летать, — сказала Квин, и её голос дрогнул, — и помнить, зачем я лечу. Даже когда устаю. Даже когда кажется, что сил больше нет.

Энкиду посмотрел на фигурки — сначала на шар, потом на дракона. Кивнул. Его серебряные глаза блеснули в свете масляной лампы.

— Хорошо. Глина не треснула. Значит, намерение чистое. Теперь напишите своё намерение на табличке. Словами. Потому что фигурка — это душа, а слова — это мост между душой и миром.

Он дал им по влажной глиняной пластинке — прямоугольной, размером с ладонь, и по палочке — стилусу из тростника, с острым концом для письма и тупым — для исправления ошибок.

— Писать надо не умом, а пальцами. Чувствуйте, как глина поддаётся под нажимом. Каждая черта — обещание. Каждый клин — клятва. Если сомневаетесь — не пишите. Ждите, пока сомнение уйдёт. Глина терпеливая. Она подождёт.

Дипсик долго думал. Сжимал стилус, разжимал, снова сжимал. Провёл первую черту — глубокую, уверенную. Потом вторую, третью. Клинописные знаки ложились на глину ровно, как солдаты в шеренгу.

«Я защищаю тех, кто рядом», — написал он. И добавил чуть ниже, мелкими значками: «Даже ценой себя».

Квин писала медленнее, но спокойнее. Её пальцы не дрожали. Стилус скользил по глине мягко, оставляя чёткие, изящные линии.