Майя Хоук – Капитан под залог (страница 58)

Я знаю.

Он смотрит на меня — и то, что происходит с его лицом в эту секунду, не поддаётся никакому описанию. Он идёт ко мне быстро, почти бегом, и я не успеваю ни выпрямиться, ни сказать что-нибудь умное — он просто обхватывает меня обеими руками и прижимает к себе.

Крепко. По-настоящему.

Я слышу его сердце — быстрое, неровное, совсем не такое, каким оно должно быть у человека, который только что доложил, что всё в порядке.

— Так это ты, — шепчет он мне в волосы. Голос низкий, почти неслышный. — Ты позволила мне устоять.

Я не успеваю ответить.

Он целует меня.

Не так, как в коридоре под ангаром — осторожно, вопросительно. Иначе. Тепло и прямо, как ставят точку в конце фразы, которую слишком долго не решались закончить. И это на глазах у всех — у его людей, у сотрудника со светлыми волосами, у водителей обоих флайеров — и мне, кажется, всё равно.

Боль в плече — его боль — тихим фоновым сигналом пульсирует где-то на краю моего сознания. Но сейчас она немного отступила.

Я мягко упираюсь ладонями ему в грудь.

Он сразу чувствует — выпускает, отступает на полшага, но рук не убирает совсем, держит меня за плечи и смотрит внимательно, как смотрят на что-то, в чём не уверены.

— Я не хотел, чтобы связь... — начинает он.

Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза.

Радужки светятся — мягко, ровно, как тогда на сцене. И вот здесь, в этом свете, я вдруг начинаю понимать. Не умом — тем же самым местом, которым чувствовала его одиночество в поцелуе, которым тянулась к нему во сне.

То, что я чувствовала с самого начала — электрические разряды по коже, тепло, невозможная близость, ощущение что я слышу его мысли — это было не случайностью. Не воображением. Это было частью связи. Самым краем её, едва заметным, как первые нитки паутины, которые чувствуешь только если идёшь очень медленно.

А теперь она натянулась по-настоящему.

Рейвен подхватывает меня на руки — одним движением, аккуратно, больное плечо он не задействует, но я всё равно чувствую отзвук боли через эту нить и морщусь.

— Тихо, — говорит он и наклоняется к уху. — Я не могу оставить тебя так. Я должен всё исправить.

— Всё это что? — выдыхаю я едва слышно.

— Я должен отдать тебе часть своей энергии. — Его голос совсем тихий, только для меня. — Иначе истощение будет мучить тебя ещё долго.

Я киваю.

Потом спохватываюсь.

— Но Кейлан.

Рейвен чуть приподнимает голову. Смотрит на кого-то из своих людей — короткий взгляд, и тот молча кивает.

— Мы поймали его людей, — говорит Рейвен. — Один из них и Селена дадут показания. Я думаю, мы докопаемся и до главного.

Я смотрю на него.

— До того, как именно он организовал такую правдоподобную подставу, — говорю я тихо.

Рейвен встречается со мной взглядом. В его глазах — то самое выражение, которое я уже умею читать: когда он знает что-то, что ещё не готов сказать вслух, но уже не отрицает.

— До этого тоже, — говорит он.

В флайер меня несут — я не сопротивляюсь. Сил нет даже на то, чтобы изобразить самостоятельность. Рейвен садится, не выпуская меня, и я снова оказываюсь рядом с его плечом — только на этот раз он придерживает меня рукой, и это совсем другое ощущение, чем час назад.

Час назад я засыпала рядом с человеком, которому доверяю.

Сейчас я понимаю, что это слово — слишком маленькое для того, что между нами.

Никто не говорит нам ни слова. Люди Рейвена работают молча — переговоры по закрытому каналу, короткие команды, движения отработанные и бесшумные. Кто-то из них придерживает мне дверцу. Кто-то убирает с дороги зевак, которых, впрочем, почти нет — ночь, пустой переулок, техническая зона.

Флайер трогается.

В последний момент, прежде чем темнота за окном становится однородной, я вижу: у дальней стены двое в тёмном, со скованными руками, их ведут к полицейскому транспортнику — приземистому, бронированному, с синей полосой вдоль борта. Дверца захлопывается за ними.

Я смотрю на это и думаю, что сегодня вечером что-то закончилось.

И что-то начинается.

Подушки пахнут чем-то нейтральным и чистым — отель Доминика, дорогой, но без лишнего пафоса. Когда Рейвен садится рядом, я чувствую только его.

Он смотрит на меня в темноте — радужки светятся мягко, ровно, как две звезды. Я смотрю в эти глаза и думаю, что не помню, когда последний раз мне было так спокойно и так невыносимо одновременно.

Он наклоняется.

Поцелуй начинается медленно — как всё, что он делает, — и я тянусь к нему раньше, чем успеваю об этом подумать. Его близость нужна мне как воздух. Не как желание — глубже. Как что-то, без чего я не смогу дышать дальше, и это понимание приходит не из головы, а из самого центра груди, где всё эти дни что-то тянулось и тянулось в его сторону.

Рейвен отрывается.

Смотрит мне в глаза — внимательно, серьёзно, без тени игры.

— Ты точно готова на это?

Радужки сияют. Я смотрю на этот свет и киваю.

Он медленно снимает рубашку.

Я не ожидала этого — не этого зрелища. Под рубашкой его кожа живёт: тонкие фиолетовые нити пробегают по плечам, вдоль рёбер, исчезают и появляются снова, как разряды внутри грозового облака. Не постоянно — пульсирующе, в такт с чем-то глубоким и медленным. Я смотрю на это и не могу отвести взгляд.

Заворожена. Просто — заворожена.

Он касается меня, и из груди вырывается звук, который я не планировала издавать.

Ночь оказывается такой, о которой в двух словах не расскажешь.

Сначала я отдала ему свою жизненную силу — сама толком не понимая как, просто чувствовав, что могу, что в этом есть смысл, что это правильно. Теперь он возвращает мне свою — и это совсем другое ощущение, глубокое и тёплое, как будто кто-то наполняет то, что было пустым так долго, и я уже забыла, каким оно бывает полным.

Единство. Я не знала, что это слово может означать что-то настоящее.

Теперь знаю.

Я лежу на подушках.

Рейвен рядом — гладит мою кожу медленно, рассеянно. Я смотрю в потолок, потом — на его плечо.

Там, где несколько часов назад была повязка — розовая кожа. Нежная, ровная, как у ребёнка. Рана затянулась полностью.

Я поднимаю руку и осторожно касаюсь этого места.

Рейвен перехватывает мою ладонь. Целует пальцы — один за другим, аккуратно — и опускает.

— Это сила связи, — говорит он и чуть отводит взгляд.

По его коже снова пробегают фиолетовые искры — похожие на угли в остывающем огне.