Майя Фабер – Симбиоз. Моя чужая вина (страница 13)

— Он хочет не умереть.

Элина замерла.

Мира будто пожалела о своей прямоте, но не забрала слов назад. Вместо этого подошла к очагу и поставила на крючок маленький котелок.

— Я думала, вычеркнутые сплетни слышат быстрее прочих.

— Я слышала, что он предатель.

— Это слышали все.

— Что он убил брата.

— Это тоже.

— Что император проклял его.

Мира помешала воду деревянной ложкой.

— А вот это уже ближе к правде. Не вся правда, но рядом сидела.

Элина села на край кровати. Тело ныло так, будто она несколько дней шла по снегу, а не несколько часов прожила одну ночь.

— Он умирает?

— Все умирают.

— Мира.

Лекарка оглянулась и впервые посмотрела на неё без шутки.

— Да. Быстрее, чем должен.

В комнате щёлкнуло полено.

— Почему он думает, что я могу помочь?

— Потому что на твоей ладони знак Пепельной памяти.

— Что это?

Мира поджала губы.

— Сила, которую благородные семьи предпочли бы считать сказкой. Её не получают по наследству просто так. Она просыпается редко. Очень редко. В тех, кого отрезали от рода не только пером, но и всем сердцем дома.

— Не говорите загадками.

— Хорошо. Когда род вычёркивает человека, он не просто лишает его фамилии. Он отрезает часть жизни: право на защиту, на память, на могилу среди своих. Обычно эта отрезанная часть гниёт в тишине. Иногда — если человек не сломался окончательно — она становится силой.

Элина посмотрела на ладонь.

Серые линии уже почти исчезли. Остался только лёгкий жар.

— Почему знак появился у меня?

— Спроси у тех, кто годами делал вид, что ты пустое место.

— Я не хочу о них говорить.

— Тогда не говори.

Простые слова. Без ловушки. Без “но”. Без последующего упрёка.

Элина вдруг поняла, что не знает, как на это отвечать.

Мира принесла ей чашку с горячим настоем. Запах был резкий: смородиновая ветка, горькая кора, мёд и дым.

— Пей. Потом снимай мокрое. Я посмотрю ноги. Если пальцы почернеют, ругаться буду громко.

Элина взяла чашку двумя руками.

— Вы всегда так разговариваете с незнакомыми людьми?

— С теми, кто пришёл в мой лазарет, да. С теми, кто пришёл убивать, грубее.

— Здесь часто приходят убивать?

— Реже, чем во дворец. Там просто лучше музыка.

Элина неожиданно улыбнулась.

Маленькая, слабая улыбка быстро исчезла. Но Мира заметила и удовлетворённо кивнула, будто это был хороший признак при осмотре.

— Вот. Живая.

— Он тоже так сказал.

— Артарион многое говорит так, будто ставит печать на смертный приговор. Не принимай близко. У него внутри целая комната с виной, он оттуда редко выходит.

— Вы говорите о нём слишком тепло для человека, который якобы всем опасен.

Мира нахмурилась.

— Девочка, опасность не отменяет того, что человек может быть порядочнее тех, кто носит белые перчатки. И наоборот.

Она подошла к двери.

— Я вернусь через десять минут. Дверь закрой сама. На засов, если легче дышать будет.

Когда Мира вышла, Элина ещё долго сидела неподвижно.

Потом встала, дошла до двери и закрыла её.

Засов был тяжёлый. Железный. Настоящий.

Она опустила его и впервые за ночь оказалась одна в комнате, куда никто не мог войти без её разрешения.

Этого оказалось слишком много.

Слёзы пришли без красоты.

Она не падала на кровать, не заламывала рук, не шептала имена предателей. Просто стояла у двери, упершись лбом в дерево, и плакала тихо, почти без дыхания. Не по Дамиану. Не только по отцу. Не по платью, не по балу, не по родовой книге.

По той глупой девушке, которая ещё утром думала, что если будет достаточно удобной, её наконец выберут.

Артарион стоял в нижней оружейной, пока с его волос капала талая вода.

Ренн, начальник ночной стражи, ждал у стены. Бастард грозового рода, узкоплечий, высокий, с белёсым шрамом через левую бровь. Он никогда не задавал лишних вопросов первым. За это Артарион ценил его сильнее, чем большинство придворных за красивые клятвы.

— За мостом были следы двух саней, — сказал Ренн. — Одни свежие, дом Рэйс. Вторые — старше, без герба. Стояли в лесу. Ждали.

Артарион медленно снял перчатки.

— Кто?

— Ушли до нашего дозора. Но на снегу нашли вот это.

Ренн протянул тонкую металлическую пластину. Маленькую, почти невесомую. На ней был вырезан закрытый глаз в круге костей.