Майя Фабер – По регламенту – враги (страница 6)

После неловкой реплики с человеческой стороны я чуть повернулась к нему, будто для уточнения перевода. Наши взгляды встретились. На секунду. Я почувствовала тепло, слово тело омыла горячая солнечная вспышка, а затем… снова лед. Кел ответил коротко, нейтрально, почти чужим голосом.

Я вежливо попросила перерыв и вышла на балкон — туда, где воздух был свежее, а пространство не давило.

Стояла у перил: руки сцеплены, спина напряжена. Глупое сердце все еще прислушивалось к шагам позади.

Кел появился через минуту. Тихо. Просто… возник рядом со мной.

— Ты хотела, чтобы я держал дистанцию, — негромко сказал он. — Я держу. Раз не сейчас….

— Да. Но не «никогда», — перебила я и повернулась.

Посмотрела прямо на него — без масок и без защиты.

— Не уверена, что это то, чего я хочу, — прошептала я.

Он почти незаметно кивнул:

— Знаю.

Приблизился совсем немного. Его рука коснулась перил рядом с моей, не дотрагиваясь до пальцев. Но расстояние между нами исчезло.

— Хочешь, чтобы я ушел? — голос стал глуше.

— Нет.

— Хочешь, чтобы остался?

— Да.

Кел не двинулся. Мы стояли, глядя на город, где кипела жизнь: машины, огни, спешащие люди. А здесь, на балконе, было другое пространство.

Тишина. Он. Я. И все неназванное между нами — напряженное, хрупкое и живое.

— Ты боишься? — спросил он, не глядя на меня.

— Да. А ты?

— Боюсь сказать то, о чем потом пожалею. И еще больше — не сказать того, чего ты ждешь.

Я прикоснулась первой. Легкое, неловкое движение. Он не отстранился. Развернул ладонь — и наши пальцы переплелись.

— Мы все еще на задании, — напомнила я.

— Мы все еще живые, — ответил он. — Даже если давно уже не те, кем были.

Я слабо улыбнулась, но внутри больше не было холода.

Кел остался. И впервые за утро в тишине стало теплее.

Глава 11

Я уже нажала кнопку вызова лифта, когда услышала его шаги — быстрые, но неспешные, будто Кел торопился, но не хотел это показывать. Дверь начала закрываться, но его рука с привычной уверенностью задержала створку. Он вошел, и пространство кабины сразу сузилось, наполнилось его теплым запахом — что-то древесное, с едва уловимым оттенком металла, будто даже его парфюм не мог полностью скрыть ту холодную сталь, что была в его природе.

— Пойдем поужинаем, — сказал он, глядя не на меня, а на панель кнопок, будто выбирал этаж. — Внизу есть занятное место. Говорят, их шеф-повар когда-то работал в лаборатории биоинженерии. У них можно съесть нечто подозрительное под видом десерта.

Я чуть приподняла бровь:

— Ты приглашаешь меня на свидание?

Кел наконец повернул голову, и в его взгляде была та же привычная игра, но без обычной насмешки — вместо нее что-то более спокойное, почти серьезное.

— Это предложение поесть в месте, где нас не застукают с протоколом в руках. Все остальное — зависит от того, насколько точно твой чип переводит слово «флирт».

Я едва сдержала улыбку, но скрестила руки на груди.

— Если ты попробуешь заказывать за меня, я внесу тебя в список дипломатических рисков. Не будет больше никаких миссий!

— Отлично, — он кивнул, и уголок его рта дрогнул. — Значит, смогу говорить полную ерунду без угрозы межвидового скандала.

Ресторан оказался скрыт в боковом крыле здания, за тяжелой дверью с матовым стеклом, на котором при ближайшем рассмотрении угадывались тонкие узоры — что-то между схемой молекулы и древними рунами. Внутри свет был приглушенным, золотистым, будто просачивающимся сквозь старинный пергамент. Стены — темные, почти черные, но с рельефными вставками, которые при движении отбрасывали странные тени, напоминающие то ли спирали ДНК, то ли языки пламени.

Мы выбрали столик у панорамного окна. Ночной город раскинулся под нами, как огромный, дышащий организм: светофоры мигали, как нервные импульсы, неоновые вывески пульсировали в такт какому-то незримому ритму, а редкие прохожие казались случайными клетками, плывущими по кровеносным сосудам улиц.

Мы сели ближе друг к другу, чем нужно, но дальше, чем хотелось.

Меню было оформлено как научный отчет — названия блюд звучали как химические формулы, а описания лишь добавляли загадочности.

Я ткнула пальцем в самое непостижимое. Кел, не глядя, выбрал то же самое.

— Даже не спросишь, что это? — подняла я бровь.

— Если умру, пусть это будет из-за тебя, — ответил он, и его глаза на секунду стали теплее.

— Романтично. Почти.

— Это моя лучшая версия: слегка токсичный, но преданный.

Я фыркнула:

— Твоей матери, наверное, стоило тебя заморозить на этапе воспитания.

Он усмехнулся:

— Она решила, что мир меня все равно перевоспитает. Пока не вышло.

Блюда прибыли — и выглядели так, будто их готовили либо гении, либо безумцы. Полупрозрачные гелевые структуры, мерцающие под светом, как живые. Что-то, напоминающее морского ежа, но сделанное из застывшего дыма. Десерт, который скорее походил на артефакт иной цивилизации, чем на что-то съедобное.

— Это либо гениально, либо нас сейчас эвакуируют из-за биологической угрозы, — заметила я, осторожно ковыряя вилкой переливающуюся массу.

— Идеально подходит под наш вечер, — ответил Кел, и его губы снова дрогнули в почти-улыбке.

Мы ели медленно. Разговаривали — осторожно, но без язвительности. Он рассказывал о детстве — о том, как с братьями угнали грузовой модуль и устроили гонки по техническим тоннелям корабля.

— Отец втайне гордился. Сказал: «Хотя бы духу хватило».

Я улыбнулась — и вдруг, неожиданно для себя, выдохнула:

— А меня мать наказывала за каждое неверное слово. До сих пор во сне редактирую фразы, прежде чем их произнести.

Кел отложил вилку. Посмотрел на меня — не как обычно, с прищуром и вызовом, а как-то… иначе.

— Ты говоришь, будто тебя выковали как оружие, — сказал он тихо. — А по-моему, тебя сделали компасом. Точно настроенным и бескомпромиссным.

Я замерла.

— А что будет, если компас сойдет с ума?

Кел наклонился чуть ближе. Его глаза в полумраке казались почти черными.

— Тогда, возможно, он наконец укажет туда, куда хочет сам.

Когда мы вышли, город уже притворился спящим. Неон притих, улицы опустели, лишь где-то вдали мерцали одинокие огни — будто кто-то забыл выключить звезды.

Мы шли к своим комнатам, и между нами висела та же странная тишина — не неловкая, а… обволакивающая. Будто мы оба понимали, что если заговорим сейчас, то скажем что-то, что уже нельзя будет забыть.

Как будто боялся, что завтра все может измениться.

Мы прошли по коридору. Так медленно, будто каждый шаг давался с трудом. У моей двери я обернулась: