Майя Фабер – По регламенту – враги (страница 13)

— Не скажу «нет», — прошептала я.

Он выдохнул — медленно, будто держал этот вдох всю неделю, всю жизнь.

Потом протянул руку. Не схватил, не потянул — просто открыл ладонь, предлагая выбор.

Я вложила свою в его.

Он притянул меня ближе — без спешки, будто каждое движение должно было отпечататься в памяти. Его руки обвили мою талию, мое лицо прижалось к его плечу. Он пах дождем, ночью, той самой курткой, той самой тишиной.

Мои пальцы скользнули по его спине, ощущая каждое напряжение мышц. Его дыхание участилось.

— Скучала, — прошептала я в ткань его рубашки.

Кел не ответил. Просто крепче обнял.

Потом отстранился — совсем чуть-чуть, чтобы провести пальцем по моей щеке, смахнуть несуществующую пылинку, задержать ладонь у шеи.

— Мы все еще живы, — сказал он. — Все остальное можно исправить.

Он наклонился.

Поцелуй был не резким, не жадным — но глубоким, медленным. Будто он хотел раствориться в этом мгновении. Будто ничего больше не существовало — ни прошлого, ни будущего. Только мы. Только этот поцелуй в тени старого терминала, где заканчивались все неверные маршруты и начиналось что-то настоящее.

И в этот миг я поняла — это не конец. И не пауза. Это — начало.

Глава 23

Кел вошел в зал Совета не как бывший сотрудник, не как беглец, не как тайный любовник, и уж тем более не как проситель. Он вошел как будущий глава рода Кессар — с той ледяной невозмутимостью, которая заставляла даже воздух вокруг застывать в почтительном молчании.

Его шаги отдавались четкими ударами по мраморному полу — не быстрыми, но и не медленными. Ровно такими, чтобы все успели разглядеть: парадная форма с застегнутыми манжетами, герб рода на груди, уложенные волосы. Ни одной лишней детали. Ни одного случайного жеста. Кел не озирался по сторонам, не искал чьего-то взгляда — просто шел вперед, будто заранее знал, что все собравшиеся в Совете, все их взвешенные взгляды и шепотки за спиной, в конечном счете, не имеют значения.

В центре зала он остановился. Выждал ровно три секунды — достаточно для проявления уважения, но недостаточно, чтобы это можно было принять за покорность.

— Кел Кессар. Представитель рода Кессар. Прибыл по официальному вопросу.

Его голос прозвучал четко, без колебаний, будто отчеканенный из того же металла, что и герб на их корабле.

Ра’шель Ке’наар сидела на возвышении, окруженная советниками, но в тот момент казалось, будто в зале есть только они двое. Она не изменилась в лице, не подала виду, что его слова ее задели — но пальцы, лежащие на подлокотниках, слегка сжались.

— Какова цель визита?

Ее тон был безупречно ровным, но между слов скользнула тонкая и острая, как лезвие, нотка. Не угроза. Пока еще нет. Но предупреждение.

Кел не стал играть в дипломатию.

— Я прошу одобрение Совета на заключение союза с вашей дочерью.

Тишина, наступившая после этих слов, была настолько густой, что казалось, будто воздух в зале превратился в стекло.

Ра’шель медленно приподняла подбородок.

— Союз в политическом смысле? Договорной брак?

— Союз по согласию. По выбору. — Кел не повысил голос, но каждое слово теперь звучало как заклепка, вбитая в броню. — Не по приказу. Не по расчету. С вашего одобрения — чтобы никто не посмел использовать ее имя в своих играх.

Глаза Ра’шель сузились.

— Вы считаете, что имеете право просить об этом? Как будто это сделка? Как будто я должна просто принять ваш выбор?

— Я не считаю. Я прошу. Официально. — Его голос оставался спокойным, но в нем теперь слышалось что-то неумолимое. — Чтобы вы знали: это не игра. Я не претендую на большее, чем то, что уже есть. Знаю, вы не считаете мой род достойным политического союза. И не прошу продать нам Мойру Ке’наар. Я прошу отдать ее мне.

Она не ответила сразу.

Секунды растягивались, будто резина перед разрывом. В ее взгляде читалось не просто недоверие — там была та холодная ярость, которая копится годами, прежде чем вырваться наружу.

— Я подумаю.

Это не было согласием. Это была бомба замедленного действия.

Кел кивнул — ровно настолько, чтобы это можно было счесть за проявление уважения, но не поклонения.

— Я буду ждать.

Он развернулся и вышел так же, как и вошел — неспешно, с прямой спиной, с тем же безупречным ритмом шагов. Но за каждым его движением стояло нечто большее, чем просто церемониал.

Вызов был брошен.

Он знал, что Ра’шель не согласится. Но теперь слова прозвучали. Теперь их нельзя было взять назад. И даже если за этими дверями его ждет собственная война — он был готов. И отступать не собирался.

Глава 24

Тенистая тишина дипломатического крыла поглотила его присутствие, как вода впитывает каплю чернил. Кел остался не среди шумных делегаций и не в парадных гостевых покоях, а в той особой комнате, что предназначалась для тех, чьи визиты требовали одновременно и почета, и абсолютной конфиденциальности — месте, где ковры глушили шаги, а тяжелые портьеры поглощали даже случайные вздохи.

Я металась по своей комнате, как пойманная в клетку птица, чувствуя, как тревога пульсирует в висках в такт тиканью настенных часов. Теплый воздух казался густым, наполненным невысказанными словами, а мягкий свет ламп лишь подчеркивал тени, которые тянулись по стенам, будто пытаясь удержать меня на месте. За окнами ночь медленно текла по линиям крыш. В здании царила тишина, нарушаемая лишь редкими шагами охраны на нижнем уровне.

Когда решимость наконец перевесила страх, я открыла дверь с той осторожностью, с какой разминируют бомбу. Босые ноги коснулись прохладного паркета, и я двинулась по коридору, где свет настенных светильников создавал островки золотистого сияния среди моря теней. Каждый мой шаг был столь аккуратным, будто я шла не по знакомому коридору резиденции, а по тонкому льду над бездной.

Его дверь оказалась незапертой — молчаливое приглашение, доверие, оставленное между строк.

Кел стоял боком ко мне у огромного окна, за которым мерцали редкие огни спящего вдали города, его силуэт четко вырисовывался на фоне ночного неба. Темная рубашка слегка морщилась на плечах, верхние пуговицы были расстегнуты, обнажая уголок ключицы. Волосы растрепаны, будто он не раз проводил по ним пальцами в беспокойстве. Руки, глубоко засунутые в карманы брюк, выдавали напряжение, хотя его поза оставалась безупречно прямой.

Он обернулся еще до того, как я сделала шаг внутрь, будто почувствовал присутствие.

— Мойра.

Мое имя на его губах прозвучало как признание, и в этом одном слове я услышала целую симфонию эмоций — удивление, надежду, тот особый страх, который возникает, когда получаешь то, о чем даже не смел мечтать.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как дрожь пробегает по спине, но мой голос не дрогнул:

— Я не могу больше ждать, пока другие решают за меня.

Кел шагнул вперед — ровно настолько, чтобы сократить расстояние между нами, но не настолько, чтобы лишить меня выбора. Его глаза, обычно такие непроницаемые, сейчас были открытой книгой, и я читала в них то же самое нетерпение, что пульсировало в моих венах.

— Пришла по делу, — добавила я, чувствуя, как учащается мое дыхание.

Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке.

— По делу?

— Личного характера…

Тишина, наступившая после этих слов, была настолько громкой, что казалось, будто весь мир затаил дыхание. Я видела, как карие глаза темнеют, как зрачки расширяются, как легкая дрожь пробегает по его рукам, прежде чем он сжимает кулаки, сдерживая порыв.

Я преодолела оставшееся между нами расстояние, а Кел остался неподвижен, лишь его дыхание стало глубже, когда мои пальцы коснулись его щеки. Поцелуй, когда наши губы наконец встретились, был не стремительным натиском, а медленным исследованием, словно мы оба пытались запечатлеть в памяти каждое ощущение. Его руки обвили мою талию, прижимая как можно ближе.

— До утра никто не узнает, — прошептала я, чувствуя, как дрожь в голосе выдает волнение.

Кел ответил беззвучным кивком, его руки скользнули вверх по моей спине, прижимая еще сильнее, будто он боялся, что я исчезну, как мираж. Его губы коснулись моего виска, и я почувствовала, как сбивается его обычно ровное дыхание.

— Тогда до утра ты — моя, — его голос звучал низко и хрипло, и в этих словах было не требование, а клятва.

Мои пальцы вцепились в его плечи, когда я прошептала в ответ:

— А ты — мой.

Ночь вокруг нас перестала существовать — остались только его руки, исследующие каждый изгиб моего тела, его губы, оставляющие следы на моей коже, его дыхание, смешивающееся с моим в едином ритме. Он касался меня с такой бережностью, будто я была хрустальной, и одновременно с такой страстью, будто это наш последний шанс.

Мы оказались здесь вместе не потому что была возможность — а потому что больше не могли жить иначе.