Майя Фабер – По регламенту – враги (страница 11)
Потому что тогда не было обязательств. Не было границ. Не было мира, требующего решений и жертв. Опасность? Неощутимая. Погоня? Невидимая.
Нет. Только Кел. Только я. Только шаги, дыхание, редкие слова.
Я не сказала этого вслух. Просто скользнула по нему взглядом — будто случайно. А он уже смотрел прямо на меня. Спокойно. Тепло. Словно слышал каждую невысказанную мысль.
И я поняла: он бы тоже не возражал… еще одну ночь.
Дорогие читатели, приглашаю в мою новинку
Действие книги происходит в том же мире, что и у этой (не продолжение)
Я верила в идеальный мир и в то, что медицинский чип в моей спине просто спасает мне жизнь. До того дня, как меня вызвали на плановую проверку, после которой я должна была погибнуть.
Прямо из больницы меня похитил жестокий, пугающий наемник, утверждая, что это спасение. Он рассказал, что мой чип вовсе не лекарство, а я сама — лишь смертельно опасный эксперимент.
Он не герой, не друг и не защитник. Следит за каждым моим шагом и не отпускает, но продолжает спасать от каждой новой опасности. За мной охотятся, и снова стоит выбор — кому доверить свою жизнь?
В книге есть:
💔 Одна обычная девушка, которая верила, что её жизнь под контролем
🔗 Один чип, который делает не то, что должен
😈 Один жестокий, опасный и притягательный наёмник
⚡ Одна смертельно опасная тайна
🔥 Множество врагов и одна большая охота
🔥 И… чувства к тому, кого надо бояться больше всего на свете.
Глава 19
Во внутреннем дворе временной резиденции Ра’шель Ке’наар, предоставленной людьми на время переговоров, было слишком спокойно.
Тишина лежала между аккуратными клумбами, чистыми дорожками и безупречно подстриженными деревьями, как плотное, тяжелое одеяло контроля. Здесь не было следов тревоги, страха или спешки — только порядок и идеальное, почти неестественное спокойствие. Каждое движение казалось слишком громким, каждый шаг — нарушением покоя. Воздух был искусственно очищенным, и в нем не чувствовалось ни дождя, ни пыли, ни дыма — только тонкий аромат свежести, выверенной до миллиграмма.
Нас встречали.
Двое — охранники, их движения были отточены до автоматизма, а лица лишены каких-либо эмоций, глаза — пустые, как у манекенов, но при этом невероятно бдительные, сканирующие пространство с холодной методичностью. Они не просто стояли — они занимали позиции, блокируя возможные пути отступления, не оставляя ни единого шанса на непредусмотренное развитие событий.
Третий — медик, с бледным, почти прозрачным лицом, на котором лежала печать усталости, но не физической, а какой-то внутренней, будто он слишком долго существовал в этом мире правил и протоколов. В его руках — планшет, экран которого мерцал холодным светом, уже открывая мое досье, мои показатели, мою историю, разложенную на цифры и графики.
Позади них — координатор, женщина с пронзительным, напряженным взглядом. Она смотрела не на нас, а сквозь нас, оценивая, как бы наметить на сетке координат наши места, значимость, пригодность к возвращению в систему. Мы были для нее задачами. Отметками. Переменными в формуле.
А потом из-за их спин, будто из другого слоя пространства, вынырнула она.
Ра’шель Ке’наар. Моя мать.
Ее походка была бесшумной, плавной, словно она не касалась земли, а скользила над ней, сохраняя дистанцию даже с окружающим пространством. Высокая, прямая, с безупречной осанкой, она казалась высеченной из мрамора — холодной, совершенной и неуязвимой. Ее светлые глаза, лишенные какого-либо тепла, остановились на мне, и в них не было ни волнения, ни беспокойства, только та же неизменная, выверенная до миллиметра сдержанность, которая всегда отделяла ее от всего эмоционального.
— Мойра.
Мое имя прозвучало четко, ровно, без интонационных колебаний, но в тот момент, когда оно сорвалось с ее губ, я уловила что-то едва заметное.
Не дрожь в голосе. Не изменение выражения. Взгляд. Всего на миг. Всего на долю секунды в нем мелькнуло что-то, что не должно было там быть — облегчение.
Но оно исчезло так же быстро, как и появилось, стертое привычной маской бесстрастия.
— Пойдем. Тебя проверят. Приведут в порядок. Остальное — позже.
Я кивнула, чувствуя, как слова, которые я так отчаянно хотела произнести, застревают у меня в горле, образуя плотный, болезненный ком. О взрыве. О страхе. О метро.
Но ничего не вышло. Только движение. Один шаг назад. Один взгляд в сторону.
И мои пальцы, сжимающие руку Кела с такой силой, будто я пыталась вложить в это прикосновение все, что не могла сказать — благодарность, страх, отчаянную, почти детскую надежду, что это не конец, что где-то за этими стенами, за этой ложью и протоколами, еще осталось что-то настоящее.
На миг. Только на миг.
И — отпустила.
Кел не сделал ни шага вперед. Не сказал ни слова.
Ра’шель развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Я последовала за ней, заставляя себя идти ровно, спокойно, будто внутри меня не бушевал ураган, будто я не чувствовала, как каждая клетка моего тела кричит, протестует и умоляет обернуться.
Но я не обернулась.
Я шла, прямая, безмолвная, как хорошая, послушная часть системы. Будто не было его куртки, тяжелой и теплой, наброшенной на мои плечи. Не было его рук, прикрывающих меня от огня и дыма. Не было его голоса, глухого и хриплого в темноте. Не было Кела.
Через полчаса Кел стоял в официальном зале, где высокие потолки и строгие линии архитектуры давили почти физически, а воздух был густым от непроизнесенных слов.
Он отчитывался.
Его осанка была безупречной — плечи расправлены, подбородок слегка приподнят, руки за спиной, пальцы сцеплены в замок. Его голос, хрипловатый, но идеально ровный, звучал как запись — без эмоций, без пауз, без единого лишнего слова.
— Я сопровождал и защищал Мойру Ке’наар. Задача выполнена. Объект доставлен в резиденцию. Состояние удовлетворительное.
Он не сказал ни слова о взрыве, прогремевшем над нашей головой. Ни намека на ночь, проведенную на бетонной скамейке под редкий стук колес. Ни одного упоминания о том, как я дрожала, цепляясь за него, как за последнее спасение в мире, разрушающемся под ногами. Ни слова о его раненых пальцах, оставивших темные пятна на пластырях. Ни упоминания о том, как он укутал меня своей курткой, молча, без просьбы, без лишнего взгляда. О том, как сидел рядом, пока я засыпала — почти в его объятиях.
Только протокол. Только регламент. Только холодная выверенность каждой фразы.
Ра’шель слушала молча: не моя мать, а лишь надменный правитель. Ее лицо оставалось непроницаемым. Ни малейшего признака эмоций. Ни вопроса, ни уточнения, ни взгляда, который бы сказал: я вижу, что между вами произошло больше.
Когда Кел закончил, она медленно кивнула. Без слов. Без выражения. Кивок как разрешение уйти. Как точка в документе.
Кел молча поклонился и вышел. И я знала: сейчас между нами вновь росла стена. Все должно было стать, как прежде. Ход времени, распорядки, встречи в залах Совета.
Но в душе осталась тонкая, почти незаметная трещина.
Мы оба знали: все изменилось. И уже не станет прежним.
Глава 20
Я долго не могла уснуть.
Комната, в которой я теперь находилась, была просторной и безукоризненно чистой — в ней не было ни одной лишней детали, ни одного случайного цвета. Все здесь — от мягкого, струящегося текстиля до выверенного рассеянного освещения — словно кричало о порядке, о безопасности, о возвращении к нормальной жизни. Но именно в этом безупречном спокойствии, в этой тишине, и заключалась настоящая пытка.
Постель оказалась слишком мягкой, подушка — слишком свежей, а воздух — слишком безмятежным. Он не пах ни пылью, ни металлом, ни страхом. Он был правильным. И оттого — невыносимым.
Я ворочалась, закрывала глаза, старалась замедлить дыхание, сосредоточиться на равномерном гуле вентиляции, но каждый раз, когда веки смыкались, перед внутренним взглядом всплывало не это место, а другое: холодный бетон, гул поезда, рука Кела, осторожно касающаяся моего плеча.
Вспоминала, как он молча накинул на меня свою куртку. Как ткань, пропитанная запахом дождя, страхом и чем-то неуловимо теплым, обволакивала меня, словно щит. Как я достала тот самый пластырь с розовой кошкой и, стараясь не усмехнуться, приклеила его на ссадину у Кела на руке. Как он смотрел на меня тогда — спокойно, глубоко, будто в этот момент больше ничего не существовало.
И чем дальше уходила та ночь, тем ближе она становилась.
Наутро я спустилась в зал для брифингов. Пространство было залито холодным светом, отполировано до зеркального блеска. Все говорили приглушенно, будто даже голоса здесь подчинялись строгому протоколу. Ни один взгляд не задерживался на мне дольше положенного. Все было удобно и выверено до мелочей.
Я не ждала новостей. Но надеялась. Глубоко, упрямо, почти нелепо — надеялась.
Секретарь заговорил прежде, чем я успела открыть рот:
— Советник Кессар выехал в свою общину. До окончания расследования. Хорошо, если его отец не обвинит в покушении нас.