Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 92)
— Сеньориты! Карета готова… Мне приказано везти вас немедленно, — сказал вошедший солдат.
Луиза и графиня, видя, что приходится повиноваться, вышли во двор, сопровождаемые солдатами. Среди офицеров, находившихся около экипажа, выделялся полковник Сантандер, тотчас же подскакавший к девушкам.
— Прошу извинения, — сказал он насмешливо-любезным тоном, — что приходится потревожить вас в такой поздний час. Впрочем, путешествие не будет продолжительно, а вы не будете одни.
Не получая ответа, страшно обозленный высказываемым ему презрением, он произнес, обращаясь к бригадиру:
— Кабо, посадите дам в карету!
Луиза Вальверде увидела только тогда своего отца, сидевшего в экипаже, бледного и расстроенного. Бросившись к нему на шею, она вскричала:
— Отец! Вы здесь… арестованы!..
— Да, amigo mia, но садись и не дрожи так. Провидение защитит нас, если люди нас покинут!
Когда обе девушки сели, дверцы с шумом захлопнулись. Пе-пита, не хотевшая расстаться со своей госпожой, вскочила на козлы, сев рядом с солдатом, исполнявшим в первый раз в жизни обязанности кучера.
Не успел, однако, экипаж отъехать, как испуганные лошади, заржав, встали на дыбы: они испугались карлика, загородившего дорогу и спрашивавшего запыхавшимся голосом, где полковник:
— Здесь! — вскричал Сантандер. — Говори, в чем дело?
— Враги, сеньор полковник, враги!.. Я видел издали их бивуак, теперь они уже близко, слышите?
Невдалеке слышался действительно лошадиный топот и крики: «Patria у Libertad!» и «Смерть тиранам!» Через минуту партизаны налетели на гусар, предводитель их скомандовал громовым голосом: «Сдавайтесь!»
Гусары окружили растерявшегося полковника, у которого сабля так дрожала в руке, что готова была из нее выпасть. В ту же минуту кто-то закричал ему, размахивая саблей:
— Карлос Сантандер, ваш час настал! — Это говорил Керней. — На этот раз вы не уйдете от меня, но я не хочу быть убийцей, защищайтесь!
— Как бы не так! — вскричал Крис Рок. — Без панциря-то он никогда на это не решится.
Тогда из кареты послышался голос Луизы Вальверде:
— Оставьте его, дон Флоранс, он недостоин вашей шпаги!
— Хорошо сказано! — заметил техасец. — Но, хотя он недостоин и свинца моего револьвера, я все же угощу его им.
При этих словах раздался выстрел, и Сантандер упал мертвым.
Однако техасец еще не окончил своего мщения. Увидя издали карлика, он подъехал к нему, поднял его одной рукой повыше и бросил на землю с такой силой, что череп урода разбился, как кокосовый орех.
— Мне самому противна моя жестокость, — сказал техасец Кернею, — но я, кажется, хорошо сделал, избавив мир от такого создания.
Керней, однако, был в это время занят совсем другим. Он держал руки Луизы в своих, обменивался с нею нежными словами и… еще более нежными поцелуями. Немного в стороне графиня и дон Руперто казались не менее счастливыми…
Однако нельзя было медлить. Гусары ускакали по направлению Сан-Ангела и Чапультепека за подкреплением.
Вскоре, действительно, довольно большой отряд прибыл в Тлалпам. Но он уже никого не нашел на вилле дона Игнацио: господа, прислуга, экипажи — все исчезло.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Месяц спустя маленькая шхуна плыла мимо оаксакского берега, направляясь к Рио-Текояма, впадающей в Тихий океан около западной границы этого штата.
На возвышенности у самого устья реки стояли человек двадцать, среди которых видны только три женщины, одна из них горничная. Это были графиня Альмонте, Луиза Вальверде и преданная Пепита.
Из мужчин шестеро знакомы читателю: дон Игнацио, Керней, Крис Рок, Ривас, Хосе и дворецкий прежнего «монастыря». Большинство остальных были тоже партизаны, но в настоящее время представляли собой лишь остатки рассеянного отряда.
Как же это случилось? В последний описанный нами день казалось, что настало время торжества партизан. Оно так бы и было, если бы не произошло измены, помешавшей восстанию. Диктатор, уведомленный об их замыслах, успел послать достаточное количество войск, чтобы подавить восстание.
Только благодаря счастливой случайности министр и окружавшие его очутились на берегу Тихого океана. Альварес, предводитель повстанцев, сумел не возбудить против себя подозрений во время восстания и обещал теперь прислать беглецам судно, на котором они могли бы покинуть страну. Это-го-то и ждали партизаны, глядя с таким напряжением вдаль. Наконец Ривас воскликнул:
— Шхуна!
Как счастливы были ожидающие, когда шхуна, наконец, подошла к берегу. Три дня спустя они уже были в Панамском порту. Прибыв в Чангрес, они пересели на другое судно, доставившее их в место, безопасное от тирании мексиканского диктатора.
Дон Игнацио возвратился в свой прежний дом в Новом Орлеане, он снова стал изгнанником, лишенным имущества, то же было и с графиней Альмонте.
Но они не теряли надежду на то, что при перемене правления изменится и их положение.
И они не ошиблись. Восстание было, наконец, доведено до конца. Девиз «Patria у Libertad!» восторжествовал над диктатором, принужденным бежать за границу. Наши знакомые, понятно, не остались безучастными к событиям. Когда звон мечей затих и борьба прекратилась, произошло одно мирное событие, которое мы не можем обойти молчанием. Оно совершилось в большом соборе Мехико при звоне колоколов и звуках органа. У алтаря стояли три пары, ожидавшие венчания: дон Руперто Ривас с графиней Альмонте, Флоранс Керней с Луизой Вальверде и Хосе с Пепитой!
Все были счастливы, в том числе и свидетель бракосочетания Крис рок.
БЕЗ ПОЩАДЫ!
ПРОЛОГ
Во всей истории Англии нет таких светлых и славных страниц, как те, на которые занесен период между 1640 и 1650 годами. Это значительное десятилетие началось с созыва так называемого «Долгого» парламента. Просмотрите летописи всех древних и современных народов, и вы не найдете в этих летописях описания собрания, где заседало бы столько истинных государственных деятелей, как в Долгом парламенте. Мужественные, чистые и прямодушные, эти избранники были неустрашимы в исполнении своих тяжелых, опасных и ответственных обязанностей. Они не дрогнули даже перед печальной необходимостью уличить главного изменника своей стране и положить его венценосную голову на плаху. Со стойкою совестью и непоколебимою верою в свою конституцию эти люди сделали Англии такую честь, которая особенным блеском озарила ее государственный герб и прикрыла собою много позорных деяний прежних дней этой страны, заставив забыть их.
— Будьте ж, наконец, королем.
— А разве я не король?
— Да, но только по имени. О, будь я мужчиной и находись на вашем месте…
— Что же бы вы тогда сделали?
— Я? Да сразу привила бы вашим грубым островитянам вкус к обаянию королевской власти, — той власти, которая существует у нас, во Франции. Мой брат никогда не позволил бы так унижать себя, как вы… Ведь это ужас, до чего вы дошли!
— Ах, моя дорогая, вы забываете, что у вашего брата совсем другие подданные! Во Франции еще не додумались до крика о разных «правах» и «свободах». Здесь же, в Англии, всех сводит с ума «Великая Хартия», которую они вбили себе в головы.
— О, я сумела бы выбить из их голов эту глупую хартию или же… снесла бы эти головы с плеч! Я царствовала бы как настоящий король или же отреклась бы… Нет, это вздор! Отрекаться я не стала бы, а скорее опустошила бы всю страну мечом и огнем… превратила бы ее в мертвую пустыню!
Так говорила своему супругу, королю Карлу I, Генриетта Французская. Эта беседа происходила в одном из садов Уайт-гольского дворца, на террасе, с которой видна была Темза. Был прекрасный летний вечер. Супруги прогуливались взад и вперед по длинной террасе. Когда они на одном из поворотов очутились напротив Вестминстерского дворца, глаза королевы вспыхнули новым огнем и она возбужденно добавила:
— Неужели я допустила бы, чтобы мною распоряжался какой-то дикий парламент! чтобы я дала всякому сброду такую волю!
— Так что же мне делать, по-вашему, Генриетта? — тихо спросил король.
— Как что? Само собою разумеется, распустить это сборище… отправить всех этих нахальных болтунов обратно к их конституционным выборщикам, и пусть они там болтают о чем хотят и сколько хватит у них сил. Разгоните парламент и управляйте без него, как делали до сих пор. Вот и все.
— Но в таком случае мы останемся без денег, в которых у нас такая большая нужда. Мои подданные отказываются платить налоги, назначение которых для них темно. Я не могу более делать новые займы или продавать монополии.
Уверяю вас, в настоящее время немыслимо добиться ни малейшего добавочного дохода, не разрешенного и не утвержденного этим сбродом, как вы назвали парламент.
— Так заставьте этот сброд дать вам разрешение.
— Как же это я «заставлю», дорогая?
— Нет ничего проще: прикажите схватить десяток-другой этих несносных крикунов и посадить в Тауэр, на попечение сэра Томаса Ленсфорда. Он живо отучит их от мятежных повадок.
— Это может стоить мне моей короны.
— Ну, если она не стоит большого, то вам лучше расстаться с нею. Швырните ее в Темзу или расплавьте и продайте на вес золотых дел мастерам в Ледгет-Стрите… Как вам не стыдно, Шарль! Вы толкуете о королевских правах, но не пользуетесь ими… боитесь.
— Мои подданные толкуют о своих правах.