Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 165)
Полковник Магоффин прекрасно понимал все значение сделанного ему охотником намека. Эти слова пробудили в нем старые опасения, которые он упорно гнал от себя. Он не мог не сознавать, какая опасность грозила не только ему самому, но главным образом обеим девушкам, если только в этих местах бродят шайки индейцев.
Когда он был здесь год назад, он не только не встретил ни одного индейца, но нигде не открыл и никаких признаков пребывания их в этих местах. Но теперь он явился сюда, чтобы поселиться здесь; с ним громоздкие фургоны, скот и, наконец, что всего дороже, тут женщины и дети. Поэтому слова траппера сильно встревожили его, но, не желая обнаруживать это, он сделал вид, будто не понял намека, скрывавшегося в словах мустангера, и спокойно отвечал:
— Мне кажется, что опасность не так велика, как вы говорите, а потом мы и сами такие, что сумеем защитить не только себя, но и всех прибывших сюда с нами. Нас, правда, не много, но мои негры умеют так же хорошо владеть огнестрельным оружием, как киркой и лопатой. Среди них нет ни одного, который не сумел бы выстрелить из ружья. Я имел это в виду, отправляясь сюда, и поэтому краснокожих должно быть очень много, чтобы нас победить или хотя бы запугать.
На лице старого мустангера появилось нечто вроде насмешливой улыбки, тогда как лицо его молодого товарища, казалось, говорило: «В случае нападения краснокожих или других каких-нибудь врагов новые колонисты могут рассчитывать, что число белых и негров, способных защищаться с оружием в руках, в ту же минуту увеличится по крайней мере одним человеком».
— К тому же краснокожие, кажется, зарыли в землю боевой топор, — продолжал полковник полувопросительно. — Так, по крайней мере, мне говорили на Красной реке и поэтому-то я решил отправиться сюда. Надеюсь, что с тех пор здесь не случалось ничего такого, что давало бы вам повод утверждать противное?
— Ничего. Я не знаю ничего такого, — отвечал Кар-роль, — но только этот мир так же легко нарушить, как разгрызть орех. Индейцы очень быстро и очень легко забывают данное ими слово, как только это им кажется выгодным сделать.
— И вы наверное знаете, что тут где-то недалеко бродят краснокожие? — спросил полковник Магоффин.
— Не так чтобы уж очень близко, но и не очень далеко: милях в двадцати от вас, не больше, вниз по течению ручья стоит лагерем и бродит по лесам довольно большая шайка индейцев. Это шайка семинолов, отделившихся от племени и странствующих по всей территории под начальством молодого вождя, которого зовут Тигровый Хвост и который ничем не лучше, если только не хуже настоящего тигра. Он привел с собою до полутораста взрослых индейцев, не считая женщин и детей. Женщин и детей приходится редко видеть, но воины, как они называют себя, вечно бродят по всей стране и очень часто их встречаешь там, где всего меньше ожидаешь увидеть краснокожих. Это-то и пугает меня всего больше за вас, и я от чистого сердца советую вам сейчас же уехать со всеми вашими фургонами, неграми, ружьями… Уезжайте куда хотите, только подальше от этих опасных мест!..
— Там видно будет. Меня это, признаюсь, не особенно тревожит, — отвечал плантатор так же невозмутимо, желая этим успокоить своих спутников, которые могли слышать их разговор и встревожиться, особенно женщины, и, может быть, совершенно неосновательно, во всяком случае раньше времени.
— А вас не затруднит ответить мне, откуда вы прибыли сюда? — собираясь уже уезжать, спросил охотник, на которого, видимо, произвело очень благоприятное впечатление мужество и хладнокровие, обнаруженные его собеседником.
— Из Теннесси.
— А как ваша фамилия, если это не секрет? Или, может быть, вы хотите, чтобы я сначала сказал вам свое имя?
— Магоффин: по обыкновению меня все называют полковник Магоффин.
— Полковник Магоффин! А вы не родственник лейтенанту Магоффину, который служил под начальством старика Джексона, когда мы воевали с англичанами?
— Мне думается, что я и есть тот самый лейтенант, про которого вы спрашиваете, потому что, насколько я помню, в армии генерала Джексона не было другого лейтенанта с этой фамилией.
— Неужели это правда? — вскричал мустангер, бросаясь вперед и схватывая за руку плантатора. — Значит, вы и есть тот самый лейтенант Магоффин? Ну да, конечно!.. Иначе это и быть не может. Теперь я вас узнаю даже и по лицу. А вы меня не узнаете разве? Впрочем, нет ничего удивительного, черт возьми! В этом виноват, по всей вероятности, вот этот проклятый шрам, перерезавший мое лицо пополам. Вы, впрочем, не можете ставить это мне в вину, потому что я получил этот шрам, защищая вас от удара томагавком, которым замахнулся на вас великан ирокез. Вы еще не забыли об этом?
— Господи! Ваш Карроль, да неужели это вы? — проговорил полковник дрожавшим от волнения голосом.
Через минуту старый траппер был уже в объятиях полковника, который поднял его, как перышко, в воздух и крепко прижал к своей могучей груди.
Окружавшие полковника и мустангера эмигранты, негры и бледнолицые, видимо, были сильно удивлены неожиданно разыгравшейся перед ними сценой.
Обе девушки, которых грубоватые манеры и сильно изуродованное лицо мустангера заставляло до сих пор держаться подальше от него, подошли теперь к нему и любезно приветствовали старинного друга и ратного товарища полковника Магоффина.
Как только улеглось волнение, вызванное этой совершенно неожиданной встречей старинных знакомых, и собеседники снова получили возможность говорить спокойно, Ваш Карроль, которого теперь уже серьезно заботило крайне опасное положение старого друга, попросил выслушать его и деловым тоном человека, привыкшего взвешивать каждое свое слово, сказал:
— Тигровый Хвост ужаснее всех краснокожих, а его воины такие же, как и он, негодяи и разбойники. Они даже свирепее своих союзников команчей. Вся эта шайка состоит почти исключительно из одних молодых воинов, которым пришлось покинуть свое племя потому, что их не хотели больше терпеть. Ну, да это не беда! Раз вы остановились здесь и хотите здесь же и поселиться навсегда, вам остается только решить, какие нужно принять меры к тому, чтобы вам можно было жить здесь, не боясь никаких опасностей. Прежде всего я посоветовал бы вам выстроить как можно скорее блокгауз, а потом вы можете уже приниматься за постройку жилых зданий и прочих хозяйственных построек. Надеюсь, полковник, вы знаете, как строить блокгаузы?
— Да, имею понятие, — отвечал полковник, — потому что такой же точно блокгауз, о котором вы говорите, стоял среди покинутой нами плантации, и теперь я припоминаю, как он был выстроен.
— Тем лучше! Мой товарищ Эдуард Торнлей, с которым позвольте вас познакомить, и я поможем вам в этом и руками и советом. Мы занимаемся здесь охотой на диких лошадей и сегодня только что загнали в корраль целый табун мустангов. Как только мы пристроим лошадей в безопасное местечко, сейчас же явимся к вам. С нами еще один товарищ, но только на него нечего особенно рассчитывать. Для постройки блокгауза у вас тут чудное место — как раз у самой бухточки, там, где небольшая роща. Тут у вас под руками строительный материал, вам не нужно рыть колодец и, кроме того, берег тут высокий и крутой, а это тоже имеет громадное значение, потому что вам придется укреплять только ту сторону, которая обращена к прерии.
— Я последую вашему совету, голубчик Карроль.
— И хорошо сделаете, полковник, но только принимайтесь за работу завтра же с утра.
— Мы так и сделаем.
— Отлично, — сказал Вашингтон Карроль, вскакивая на своего мула.
Затем, обменявшись еще несколькими словами с полковником и пожав ему крепко руку на прощанье, мустангеры дали шпоры мулам и рысцой направились к своей хижине.
Глава VI
МЕЧТЫ ПРЕСТУПНИКА
Между тем оставшийся в коррале Луи Лебар с нетерпением поджидал возвращения своих товарищей. Его нетерпение разделял также не стоявший на месте мул, хотя у последнего это вызывалось, может быть, просто чувством голода.
«Будь они прокляты, негодяи! — думал Луи Лебар. — Где это они пропадают, хотелось бы мне знать? С тех пор как они уехали, я мог бы уже несколько раз съездить в хижину и вернуться обратно. Они знают, что я здесь стерегу лошадей, и преспокойно сидят оба дома и едят до отвала, а я тут умираю от голода и жажды. Ах, как ненавижу я этих презренных негодяев за то, что они так презрительно и недоверчиво относятся ко мне! Они хотят ехать в Нэкогдочс сейчас же после того, как покончат с укрощением приходящихся на их долю мустангов… Но я не могу ехать с ними. Да, я не смею ехать! Туда чуть не каждый день являются приезжие из Луизианы, плантаторы и эмигранты. Я рискую встретить там знакомых, меня может кто-нибудь из них узнать. И тогда… тогда я попаду в руки регуляторов, этих проклятых полицейских ищеек, от которых мне стоило такого труда удрать! Что же делать? Как быть, раз я не могу ехать с ними туда? Остаться навсегда в прериях и в лесах? И всю жизнь бояться встречи с представителями закона?..»
Последние слова он машинально произнес вслух. Но звук собственного голоса испугал его, и он вдруг умолк, подозрительно огляделся, как бы для того, чтобы убедиться, что тут нет никого, кто мог бы услышать то, что он сказал, затем, тяжело вздохнув, проговорил громким голосом: