Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 3 (страница 164)
Полковник обернулся к молодому человеку, который в качестве уроженца Луизианы должен был, по его мнению, лучше знать, какие земли более пригодны для сахарного тростника. Но Эжен не слыхал того, что ему говорил дядя, и, повернув лошадь, направился к экипажу, в котором в эту минуту находилась его очаровательная кузина Теннесси. Полковник с озабоченным лицом тоже подъехал к этому экипажу и здесь снова повторил тот же вопрос, прибавив в заключение:
— Скажите же мне, дети мои, как вы находите это место?.. Нравится оно вам?..
— Здесь восхитительно! — весело отвечала первой Теннесси. — Тут такая масса цветов, что только рви их и делай из них букеты и гирлянды!
— Это очень красивое место, — спокойно заметила ее кузина, лицо которой носило на себе следы меланхолии, даже почти печали.
— Как ты думаешь, будет здесь расти сахарный тростник, Эжен? — спросил полковник, обращаясь непосредственно к новому креолу, на котором был надет ловко сшитый костюм из синей бумажной материи, а голову прикрывала настоящая панама.
— Не думаю, дядя, — отвечал молодой человек, точно не замечая, что ответ этот не особенно приятен его дяде. — Мы отошли слишком далеко к северу. Да не все ли это равно, раз здесь можно будет заниматься культурой хлопчатника? Не забывайте, дядя, что фунт ваты стоит гораздо дороже фунта сахару. Главное затруднение для нас, если мы поселимся здесь, будет заключаться, по-моему, в том, как доставлять отсюда продукты земледелия на рынки и каким образом, если представится необходимость, поддерживать сношения с населенными местностями?
— Отлично! — весело проговорил полковник. Я очень рад, что все согласны со мной. Все остальное мы устроим впоследствии. Мы займемся культурой хлопка, а хлеб будем сеять лишь в таком количестве, какое необходимо для нашего собственного хозяйства. Что же касается провизии, то до тех пор пока мы не разведем побольше скота, будем питаться рыбой и дичью, и на столе у нас будет то медвежий окорок, то жареный дикий индюк. Словом, будем жить здесь не хуже, чем жили в нашем старом доме в Теннесси.
Но говоря это, полковник оказался не в силах сдержать невольный вздох. Он думал в эту минуту, что, покидая свой старый дом в Теннесси, ему пришлось отказаться и от того комфорта, к которому он привык, и от всего, что в его представлении неразрывно было связано с понятием о благосостоянии и навсегда сказать «прости» тем, которых он считал своими друзьями. В один прекрасный день к нему явился представитель закона и продал за долги, явившиеся результатом неумеренного хлебосольства и излишнего великодушия к другим, все его имущество, оставив ему лишь то ничтожное число цветнокожих, которые находились теперь при нем, тогда как раньше он был владельцем великолепной плантации, где работало двести человек чернокожих рабов обоего пола. Но скользнувшее было по его лицу облако печали сейчас же отлетело прочь, и через минуту он снова казался таким же спокойным и веселым. Он принадлежал к тому типу людей, в душе которых живет инстинктивная страсть к переселению, которые не любят привязываться ни к одному месту и которых бессознательно влечет все дальше и дальше… Родившись и проведя детство на восточной границе штата Теннесси, он потом переселился в Нашвиль, в центр, а затем в Мемфис, на запад. Но и здесь казалось ему, что дома стоят слишком близко один к другому и что вся эта местность слишком густо заселена. Вот почему старый воин, лишившийся почти всего своего имущества, до известной степени был даже рад, что это дает ему возможность уйти подальше от цивилизации, подальше от городов, растущих как грибы, от вырубленных лесов, от обработанных полей и отправиться искать счастья в другой стране, вдали от людей и городов. И теперь ему казалось, что судьба дает ему возможность осуществить свою мечту в этом уголке Техаса. Место, куда совершенно случайно попал его караван и где он приказал остановиться, представлялось ему самым подходящим для поселения… А так как и все его спутники одобрили его намерение, он окончательно решил поселиться здесь.
Глава V
СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ
В то время как эмигранты занимались приготовлением ужина и устройством бивуака на ночь, полковник Магоффин увидел направлявшихся к лагерю двух всадников, сидевших на мулах, которые бежали тяжелой крупной рысью.
Эти всадники были уже знакомые нам мустангеры.
Появление человеческого существа (будь то бледнолицый или краснокожий) в местности необитаемой, в прерии или в лесу, всегда вызывает известного рода тревогу и опасение. Поэтому полковник, в котором долговременная служба в армии и многолетнее странствование по малонаселенным территориям штатов выработали привычку держаться всегда настороже и быть готовым к встрече с опасностью, отдал приказание своим людям взяться за оружие.
Но так как двое неизвестных продолжали все так же спокойно ехать крупной рысью, ничем не обнаруживая каких-либо враждебных намерений, и так как они, когда подъехали поближе, оказались бледнолицыми, то полковник скоро успокоился и приказал своим людям опустить взятые было на прицел ружья.
Как сам полковник, так и все входившие в состав каравана люди с нетерпением и даже, впрочем, вполне понятной тревогой поджидали прибытия незнакомых всадников.
Они уже много дней не видели ни одного человека, которого могли бы назвать если не другом, то хотя бы не врагом, и уже совсем не рассчитывали видеть в этих местах людей одного цвета кожи с собою.
Полковник Магоффин еще за год перед тем, как покинуть навсегда штат Теннесси, ездил осматривать обширную территорию, носившую название Кросс-Тимберс, и, разъезжая по этой местности, ни от кого не слыхал, что эта местность уже заселяется и что тут есть колонисты. Поэтому его тоже очень сильно заинтересовало неожиданное появление двух «бледнолицых».
— Кто вы такие? Зачем вы забрались сюда? — грубо спросил Вашингтон Карроль, легко спрыгивая со своего мула, в чем, впрочем, не было ничего удивительного, если принять во внимание его маленький рост и тощую фигуру.
При этом он подошел почти вплотную к полковнику Магоффину, в котором с первого взгляда угадал начальника этого маленького каравана эмигрантов.
— Вот довольно-таки бесцеремонный и недвусмысленный вопрос, — сказал полковник, не изменяя своему обычному хладнокровию. — Ну, да это все равно: я не делаю из этого тайны и могу откровенно ответить вам, что мы плантаторы и хотим поселиться здесь, чтобы заняться культурой хлопчатника, а если окажется возможным, то будем возделывать и другие растения.
— И вы хотите поселиться здесь?.. На этом самом месте?
— Да. Мы только что решили поселиться именно на этом месте.
— И у вас только и есть всего народу?
— Да.
— И к вам сюда никто еще не приедет?
— Насколько я знаю, нет.
— Чужестранец, вы не рассердитесь, надеюсь, на меня за мое чистосердечное желание быть вам полезным… Как же это вы рискнули отправиться сюда с такими слабыми силами? Или вы, может быть, не знали, какие вам грозят тут опасности?
— Опасности? Какие опасности?
— Со стороны индейцев, черт возьми! Вон там в лесах живет довольно-таки большая шайка индейцев…
— Но почему же вы сами, то есть вы и ваш товарищ, не боитесь жить в таком близком соседстве с ними? Вы ведь, наверное, тоже живете где-нибудь в этих местах?
— Да, разумеется. Но только мы — совсем другое дело. Ни я, ни мой товарищ не собираемся строить здесь дом, который будет виден со всех сторон за несколько миль, и потом, мы не имеем намерения жить здесь долго. Затем у нас у обоих нет ничего такого, что могло бы пробудить алчность в дикарях. Им с нас нечего взять, кроме скальпов, ну а наши скальпы мы постараемся уберечь от них, в этом отношении вы можете мне поверить на слово.
— Я и не думаю сомневаться в этом…
— Кроме того, индейцы, надо вам сказать, не особенно тревожатся, когда видят нас и таких же, как мы, трапперов или охотников, тогда как колонисты — дело совсем другое! Они прекрасно понимают, что прибытие бледнолицых и устройство плантаций влечет за собою уничтожение охотничьих территорий… Понимаете вы теперь, какая разница между нами и вами? Затем еще раз повторяю вам, у нас нет ничего, а у вас есть имущество и, как бы мало оно ни было, оно будет возбуждать зависть у индейцев, и они кончат тем, что непременно отнимут у вас все ваше добро! И вы должны будете считать себя еще счастливыми, если они только этим одним и ограничатся и не лишат вас также и жизни и не завладеют тем, что для вас, может быть, дороже даже самой жизни.
При этих словах старый охотник бросил многозначительный взгляд в сторону девушек, которые, заслышав незнакомый им голос человека, разговаривавшего на английском языке, вышли из экипажа, но, увидев вместо одного двоих незнакомцев, покраснели и остановились.
Даже сам старый траппер, считавший себя навсегда застрахованным от опасных чар женской красоты, и тот невольно залюбовался ими. Взгляд его молодого товарища сначала перебегал с одной девушки на другую, а затем окончательно остановился на креолке, от прекрасного лица которой он, казалось, уже не мог оторваться.
Это восхищение, вызванное девушками в обоих мустангерах, было как бы их невольною и бессознательною данью красоте далеко не заурядной; хотя со стороны Торнлея в этом и не было ничего особенно удивительного, потому что он уже в течение многих недель не видел ни одного женского лица, за исключением индианок.