Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 2 (страница 21)
Но Гаррея с Рубби соединяли еще более крепкие узы. Неразлучные давнишние спутники, они вместе боролись с врагами и стихиями. Их связывала общность мыслей и привычек, и, несмотря на разницу в возрасте и расхождении во вкусах, трапперы были дружны, как братья.
Не удивительно, что молодой траппер с такой тоской глядел на роковую дымящуюся прерию.
Что мог я ему сказать? Всякие утешения прозвучали бы фальшиво. Сам я глубоко страдал и только сочувственным молчанием поддержал Гаррея.
Выждав немного, Гаррей с дрожью в голосе произнес:
— Пойдемте, капитан! Нам не пристало плакать, как старым индианкам!
Смахнув широкой ладонью слезы, Гаррей отвернулся и покраснел.
— Кончено! — продолжал он. — Разыщем кости друга и предадим их земле… Идемте, капитан!
Мы сели на коней и поехали по выгоревшей прерии. Бедные лошади, наступая на тлеющие головни, болезненно вздрагивали. Копыта их ворошили пепел, под которым тлел еще огонь.
Дым разъедал нам глаза, но мы упорно пробирались к месту исчезновения Рубби.
Вот оно! Издали мы приметили какую-то черную, обугленную массу. Подъехали ближе: предмет был крупнее человеческого трупа. Мы остановились в двух шагах перед тушей буйвола, подстреленного траппером. Буйвол лежал, припав на передние ноги и вздыбив хребет.
Злополучный охотник почти закончил свежевание туши. Надрезанная вдоль спинного хребта шкура была содрана с боков; обнаженное мясо на спине буйвола обуглилось, а половинки шкуры свисали до земли, закрывая брюхо.
Вокруг — ничего, похожего на останки Рубби. Когда дым немного рассеялся, мы внимательно осмотрели поверхность прерии.
Какой-то бугорок рядом с тушей привлек было наше внимание, но, нагнувшись с седла, мы обнаружили обгорелый желудок и кишки буйвола…
Линия огня удалялась. Пожар свирепствовал в глубине прерии.
Рубби не мог выскочить из огненного кольца, да ведь он и не пытался бежать: мы это сами видели.
В лучшем случае бедняга пробежал сотню шагов и задохнулся, настигнутый огненным валом.
Костяк Рубби, прокаленный высокой температурой степного пожара, должно быть, обызвествился и рассыпался в порошок. Оставалось этому верить: ничего другого мы придумать не могли.
Мы покачивались в седлах, и на душе у нас было смутно и странно. Дым поредел, и можно было свободно разглядеть прерию.
Этот вид мексиканских степей свободен от дернового покрова; длинные сухие стебли воспламеняются и без остатка перегорают, подобно льну. Таким образом, на пожарище нечему больше дымиться; все вспыхивает разом и так же быстро успокаивается. Кругом было мертвое сожженное поле… Ничего, похожего на обугленное тело Рубби…
— Наш бедный Рубби, — вздохнул Гаррей, — смешался с пеплом проклятых трав. От него не осталось и щепотки, чтобы набить трубку.
— Врете вы! — раздался голос, заставивший вздрогнуть лошадей. — Врете вы, олухи! — повторил тот же голос, исходивший как будто из-под земли. — От старого Рубби осталось еще достаточно, чтобы наполнить утробу этого буйвола. Мне тесно в буйволовом чреве. Уф-ф! Уф-ф! Задыхаюсь! Дай руку, Билли. Помоги мне выбраться из этой библейской могилы.
К несказанному нашему удивлению, буйволиная шкура, свисавшая тяжелым пологом, зашевелилась, приподнятая невидимой рукой, и мы увидели физиономию, которую немыслимо спутать с другой.
Внезапное появление Рубби было так нелепо и трагедия так бурно разрешилась фарсом, что мы с Гарреем расхохотались, как безумные.
Молодой траппер чуть не свалился с седла. Наши лошади, ошеломленные его шумной веселостью и дикими восклицаниями, били копытами землю и фыркали, точно перед нападением краснокожих.
Вначале Рубби отвечал нам тонкой понимающей улыбкой, но, раздраженный смешливостью Гаррея, прикусил губу. Видя, что припадок веселья затягивается, Рубби крикнул:
— Нечего ржать по-пустому! Протяни мне руку, дружище Билли, и помоги отсюда выбраться, или я свернусь, как улитка. Проклятый мешок ссохся и сузился от жара. Да поторопитесь, вы, растяпы! Я тут поджарился, как в духовке!
Гаррей мгновенно спешился и, схватив приятеля за руки, вытянул его из страшного убежища.
Старый траппер, раскрасневшийся, дымящийся, как жаркое, весь перемазанный жиром, был так отчаянно смешон, что мною и Билли овладел новый приступ веселья, продолжавшийся несколько минут.
Освобожденный Рубби не обращал уже никакого внимания на бессмысленный и обидный смех друзей, но сразу повел себя деловито. Подобрав с земли карабин, спрятанный под импровизированной палаткой из буйволиной кожи, Рубби внимательно его осмотрел и, убедившись, что драгоценное ружье в полном порядке, бережно положил его на рога буйволу. Затем, вытащив из-за пояса нож, он, как ни в чем не бывало, принялся за свежевание туши.
Когда улеглось наше стихийное веселье, нам захотелось узнать подробности приключения Рубби. Но первое время Рубби был глух к нашему законному любопытству, притворяясь обиженным на непочтительных друзей.
Гаррей догадался, что Рубби вымогает у нас водку. Угостив приятеля из фляги, на дне которой оставался еще добрый глоток жгучего агвардиенте, Гаррей смягчил старика траппера. Немного поломавшись, Рубби снизошел к нашим мольбам и рассказал свою причудливую историю.
— Давным-давно, — начал он, — когда вы еще бегали под столом, не помышляя о борьбе с гризли и краснокожими, лет сорок назад, я, как сегодня, чуть не изжарился в прерии. Не удивляюсь, — кивнул в мою сторону Рубби, — что молокосос, однажды принявший траппера за медведя, считает меня дураком. С капитана спрашивать нечего: где ему было угадать, на что способен старый Рубби. Но ты, дружище Гаррей, меня, признаться, удивил. Ведь с тобой мы знакомы не со вчерашнего дня. Дело было дрянь! — продолжал Рубби, отпив глоток из фляги. — Спохватившись немного раньше, я еще мог бы сломя голову убежать, но я был занят свежеванием туши, стоял, низко нагнувшись, и только по треску загоравшихся стеблей узнал о начале пожара. Момент был упущен. Удрать из пекла не представлялось возможности. Это я понял сразу. Не стану вас уверять, что я не испугался: старый Рубби порядком струхнул. Была минута, когда я не сомневался, что отправлюсь к праотцам, но в это самое мгновение взгляд мой упал на буйвола. Я, как видите, уже ободрал наполовину бедную скотину, и тут-то пришло мне в голову, что можно залезть под буйволиную шкуру и просидеть, сколько потребуется, в огнеупорной палатке. Пробую залезть — но шкура не прикрывает меня достаточно плотно! От первой идеи отказываюсь. Придумываю нечто получше: выпотрошить буйвола и улечься в его утробе, освобожденной от кишок и прочей дряни. Задумано — сделано! Вспарываю бока животному, выматываю кишки и залезаю, как в распоротый мешок, ногами вперед. Хорошо, что я поторопился: пожар в прериях шутить не любит! Смерть прошла от меня на волосок. Не успел я укрыться в «спальном мешке», как со свистом нахлынуло пламя и чуть не подпалило мне уши!
Намек на отсутствующие уши был одной из любимых шуток Рубби, и мы с Гарреем наградили его незатейливое остроумие снисходительным смехом.
Однако самодовольное квохтанье Рубби, изображавшее, надо думать, смех, настолько затянулось, что терпение наше лопнуло.
— Не томи нас, старик! — прервал его Гаррей. — Что было с тобой дальше?
— Ого-го! — отозвался старый траппер. — Пожар начисто вылизал прерию. Там, где он прошел, не осталось ни одной змеи. Это был рев, свист, шип. Стебли щелкали, как тысяча бичей. Я чуть не задохся в дыму, но успел занавеситься шкурой буйвола. Руки дрожали от слабости, когда я ее подтыкал. А потом… потом, я сидел ни жив ни мертв в нутре буйвола, покуда все не кончилось и не подоспели вы, друзья!
Рубби, как печатью, скрепил свой рассказ проклятием и вновь принялся за свежевание туши, продымленной и прожаренной на степном огне.
Мы помогли Рубби и вернулись втроем на стоянку с филейными и другими не менее аппетитными частями буйвола. На ужин у нас было разнообразное меню: жареная рыба, бифштексы, язык и мозги.
Нельзя было пожаловаться на гостеприимство прерии.
Глава XXVIII
МЕЗА
Мы позавтракали бизоньим жарким, приправой к которому послужил наш великолепный аппетит, и выпили по кружке свежей воды из ручья. Сели на лошадей и направились к возвышенности в глубине равнины.
Этот холм был для спутников моих как бы вехой на прекрасно знакомом пути. Дорога вела прямо к нему, и через десять миль тяжелое путешествие должно было кончиться.
Холм, лежавший к северо-востоку от селения, был из нее виден только в ясную погоду.
Я был поражен своеобразием возвышенности среди ровной прерии. Уже давно горел я желанием ее исследовать, но мешали обстоятельства.
По очертаниям своим гора напоминала огромный сундук, брошенный среди прерии. Склоны ее казались издали отвесными, а вершина — плоской. Темная полоса, похожая на парапет, тянулась вдоль гребня, покрытого кустарником. Ее не трудно было заметить вследствие резкого контраста с отвесными, почти белоснежными склонами.
Такие горные образования называются по-испански «меза» (столы), так как их плоские вершины похожи на доску стола.
По мере приближения к своеобразному холму любопытство мое возрастало. Мне уже приходилось видеть подобные возвышенности по течению Миссури и в стране навахов, к западу от Скалистых гор; плоскогорье Льяно-Эстакадо также напоминает огромный стол.