Майн Рид – Сочинения в трех томах. Том 1 (страница 57)
— Постойте, прошу вас. В Санта-Фе у вас явилась прихоть купить мою лошадь…
— О, это не была прихоть. Но я объясню вам это в другой раз. Может быть, причина, заставлявшая меня так сильно желать приобретения вашей лошади, уже не существует более.
— Возьмите Моро, умоляю вас. Я найду себе другую лошадь, которая мне его заменит.
— Ни за что! После услуг, оказанных вам Моро, вы не должны с ним расставаться. Я понимаю, как вы должны быть ему благодарны.
— Но вы уезжаете в эту ночь, может быть, вам предстоит длинный переезд. Возьмите Моро, по крайней мере, на этот раз. Иначе я буду думать, что вы не хотите меня простить… несмотря на мое раскаяние.
— Пусть будет по-вашему; лошадь моя устала, а мне сегодня ночью надо быть далеко. Итак, прощайте и будем друзьями.
Генрих остался один, он стал прислушиваться. Через полчаса послышалось ржание Моро, а вслед за тем промелькнула тень всадника. Сэгин выехал и, может быть, на кровавую расправу… Некоторое время Генрих еще раздумывал об этом странном человеке, но размышление чересчур утомило его. Появление двух привлекательных существ, матери и дочери, отвлекло его от мрачных мыслей.
Вместо того, чтобы испытывать скуку, как того боялся Сэгин, Генрих не замечал, как летело время. Он скоро почувствовал себя в состоянии ходить; силы возвращались с такою быстротою, что почтенный доктор Рихтер немало этому дивился. Первой заботой выздоравливающего было остричь бороду, которая, по его мнению, безобразила его, и привести в должный вид свои усы. Он был очень доволен, что багаж при нем, так как это давало ему возможность одеться настоящим джентльменом вместо прежнего грубого охотничьего костюма.
Вскоре он мог оказывать дамам много разных услуг, взамен оказанных ему во время болезни. Он здоровел не только телом, но и духом. Наслаждение, которое он испытывал в их домашнем кругу, он объяснял тем, что сам только что лишился всех своих близких.
— Моя мать, — говорил он госпоже Сэгин, — была так же добра и кротка, как и вы. Когда вы делаете мне выговор за какую-нибудь неосторожность, например за слишком раннюю прогулку или продолжительное чтение, то я бываю так тронут вашею заботливостью, что с трудом удерживаюсь от желания вас обнять и расцеловать, как родную мать.
— Моя сестра Алиса, — говорил он Зое, — была такая же веселая и хорошенькая, как вы.
В ответ на это Зоя, смеясь, говорила:
— Вы находите меня хорошенькой?.. Мамаша, разве это правда? — и она краснела, продолжая смеяться.
Генрих ни на минуту не расставался с ними; он охотнее занимался музыкой с ними, нежели ботаникой с доктором Рихтером, который, впрочем, своим добродушием и простодушием ему очень нравился.
Дом Сэгинов был расположен посреди обширного огороженного угодья, доходившего до реки. Ограда, закрывающая луг и сад, была очень высока. По верху ее шла живая изгородь из кактусов, колючки которых образовывали непроницаемую стену. Проникнуть внутрь можно было только через тяжелые ворота, снабженные калиткой, но и то и другое всегда было заперто. Сад был великолепен, в нем было множество чужеземных деревьев; ветви их сплетались в густые кущи, что придавало саду девственный вид.
Что касается цветника, составлявшего гордость и забаву Зои, то он изобиловал цветами; запах от них проникал даже в дом.
Садовая ограда доходила, как сказано, до реки и там обрывалась; берег, изрезанный остроконечными пригорками, и глубина воды служили с этой стороны достаточной защитой. Густой ряд каштановых деревьев рос по берегу, а под тенью их стояло несколько зеленых скамеек в испанском вкусе. Только с этой стороны взгляд мог выйти за пределы ограды. Вид был чудесный и простирался на несколько миль по течению Дель-Норте. По-видимому, на другом берегу не было ни жилищ, ни обработанных полей. Пространство сплошь было покрыто каштановыми деревьями. На юге, на крайней линии горизонта, поднималась, как стрела, над опушкою леса церковь Эль-Пазо-Дель-Норте. На западе возвышались остроконечные пики Скалистых гор и так мало еще исследованные Органские высоты, озера которых с их приливами и отливами наводят на охотника суеверный страх. На востоке, на очень дальнем расстоянии, выступал двойной ряд изобилующих золотом Мимбрских гор, куда редко проникают самые отважные охотники, это родина страшных апахов и навагоев.
Почти каждый день Генрих совершал утренние прогулки с дамами и доктором внутри ограды. Их сближение росло и росло. Генрих сознавал теперь, что общество купцов только развлекло, но не утешило его. Сердце его, так много страдавшее от одиночества, теперь утешалось в мирной семейной обстановке. Он любил получать приказания от госпожи Сэгин, как от родной матери, он осыпал ее предупредительной любезностью, он обожал ее. Что касается Зои, то с ней он день ото дня становился все сдержаннее, но каждый раз, когда доктор упоминал о скором прибытии каравана и, следовательно, о неизбежном отъезде молодого человека, у Генриха сжималось сердце.
Вечером в гостиной велась мирная беседа. По просьбе доктора дамы давали маленький концерт. Потом по просьбе Зои Генрих должен был что-нибудь нарисовать в ее альбом. При этом замечалась одна странность: все женские головки выходили у него на одно лицо.
Когда Зоя сделала художнику это замечание, он стал оправдываться. Когда же на суд были призваны мать и доктор, то последний сказал:
— Да ведь это ваше лицо, милая Зоя.
Мать промолчала, но в этот вечер она с дочерью рано ушла из гостиной, а Генрих всю ночь раздумывал. На другой день он имел продолжительную беседу с матерью, начав решительно: «Я люблю вашу дочь!» Она ответила:
— Подождем мужа; если он сочтет вас достойным быть супругом Зои, я рада буду стать на самом деле вашей матерью.
Глава VII
БИОГРАФИЯ ОХОТНИКА ЗА ЧЕРЕПАМИ
Десять дней пролетели незаметно. Госпоже Сэгин и доктору казалось, что Генрих стал членом их семьи; он был и необыкновенно нежным и скромным, рассказывал им свое прошлое и открывал свой внутренний мир, с Зоей был робок. Он ждал возвращения Сэгина, чтобы сообщить девушке о своем намерении. Он не сомневался в согласии Сэгина; мысленно представляя себе его удивление и признательность за предложение со стороны человека, принадлежавшего к безукоризненной и уважаемой фамилии.
Генрих находил, что таким образом он вполне расквитается с Сэгином за собственное спасение, и преспокойно строил планы своей будущей жизни. После свадьбы он тотчас уедет с Зоей из этой дикой страны, где имя ее отца проклято, поселится с нею в Новом Орлеоне и, отбросив всякую мысль о путешествиях, будет наслаждаться полным счастьем. Он бродил с этими мечтами в одно прекрасное утро по берегу под каштанами, когда к нему навстречу выбежала Зоя.
— Господин Генрих! — кричала она издали, потом остановилась и положила руку на сердце, которое сильно билось, потому что она бежала, как маленькая девочка. — Знаете ли вы, — сказала она наконец, — мой отец приехал в эту ночь. Я только что с ним поздоровалась; он разговаривал с мамой и сказал, что хочет поговорить с вами сию минуту. Слуги побежали вас отыскивать, а я пошла к себе наверх, оттуда увидала, что вы гуляете под каштанами, и побежала к вам навстречу. Папа увидит, что я лучше всех умею исполнять его желания.
Девушка улыбалась, давая это объяснение. Генрих Галлер почувствовал огромное волнение: ведь решалась их судьба, а она и не догадывалась об этом. Может быть, Зоя чувствует к нему только то обязательное расположение, какое предписывается хорошим воспитанием иметь ко всякому гостю? Может быть, ее молодость, детская наивность не позволяют ей еще чувствовать так глубоко, как чувствовал Генрих!
Мысли эти мучили молодого человека; поэтому он молчал, идя рядом с Зоей. Она же смеялась, рвала цветы, звала любимых голубей и ворчала на молодого человека, что он, по-видимому, не радуется возвращению ее отца.
Подходя к дому, Генрих не мог удержаться, чтобы не сказать:
— Вы хотите, чтобы я радовался разлуке с вами?
Зоя остановилась.
— Как, разлуке? — повторила она, причем румянец исчез с ее лица. — Но почему? Нам было так хорошо вместе!
Генрих схватил руку девушки.
— Хотите вы, чтобы нам никогда не расставаться? Это мое самое горячее желание.
— Господин Галлер! — произнес кто-то серьезным тоном за его спиною.
Генрих выпустил руку Зои, обернулся и увидал Сэгина, который выходил из кущи апельсиновых деревьев и с укоризной смотрел на него.
— Папа, — сказала Зоя, бросаясь в его объятия, — правда ли, что вы хотите увезти от нас господина Галлера? Но знаете ли вы, что это очень огорчит маму, доктора и меня?
— Дитя, — сказал Сэгин, лаская белокурую головку своей дочери, и сделал Генриху знак, чтобы он следовал за ним.
Они поднялись в комнату, занимаемую гостем. Сэгин закрыл окна и запер двери. Физиономия его во время этих приготовлений была такая мрачная, что Генрих почувствовал, что его мечты разбиваются в прах.
«Не так, — думал он, — следовало бы вести себя Сэгину, когда его дочери оказывают честь и смывают с нее пятно, наложенное отцом».
Сэгин сел на диван, указал место молодому человеку и с иронией произнес:
— Вы, я думаю, не сомневаетесь в том, что я желал бы иметь зятя, подходящего ко мне в нравственном отношении. Какова моя репутация — вам известно. Теперь вникните в дело поглубже и скажите тогда, продолжаете ли вы настаивать на предложении, о котором я узнал от жены.