Майн Рид – Пронзенное сердце и другие рассказы (страница 14)

Примерно так же добывает хароко воду для домашних нужд. У него есть пара глиняных олла, примерно таких же, как та, в которой варится маис. Оллы связаны полоской оленьей шкуры. Хароко подвешивает их, как корзины, по обе стороны седла и едет к ближайшему ручью. Возможно, как и упавшее дерево, этот ручей всего в трехстах ярдах от его дома. Здесь хароко вводит лошадь в воду, пока оллы не наполняются сами собой; затем возвращается домой и оставляет воду у двери; вешает седло на крюк, давая лошади возможность обсохнуть; снова ложится в свой гамак, подвешенный между двумя деревьями; сворачивает бумажную сигарету и, закурив, снова предается сладостному безделью.

Так живет хароко дома.

Вне дома это совсем другой человек. Взгляните на него в саванне, когда он исполняет обязанности пастуха (вакуэро), ибо это его основное занятие. Смотрите, как он гонит стадо! Понаблюдайте, как он вертит над головой лассо и бросает его, захватывая рога какого-нибудь свирепого быка и сбивая его с ног! Заметьте, как энергично он пользуется шпорами! Как искусно владеет лошадью, как уворачивается от бегущего стада и заставляет лошадь встать неподвижно, чтобы противостоять рывкам плененного животного! Заметьте, каким огнем горят его глаза; как в каждом движении каждой мышцы видны энергия и сила; и тогда вы перестанете обвинять хароко в лени.

Посмотрите на него вовремя херрадеро – ежегодного клеймления скота и приручения мустангов. Понаблюдайте, как он подскакивает на спине дикой лошади, на которую никогда не садился человек. С каким искусством, неведомым профессиональным укротителям лошадей Старого света, с какой храбростью подчиняет он себе животное. За двадцать минут он укрощает мустанга, заставляет подчиниться себе!

Именно в таких картинах раскрываются лучшие качества хароко.

Есть и другие сцены, в которых он раскрывает особенности своего характера, – во время «фиесто» и «фанданго».

Если днем он занят скотом, то по вечерам развлекается во время танцев: ибо он известный поклонник Терпсихоры. Место не всегда одно и то же. Сегодня танцы здесь, завтра – там, в маленьких пуэблитас (деревнях), лежащих в пальмовых лесах этой тропической страны; все это в десяти милях в окружности; хотя в таких случаях хароко способен проехать и двадцать миль.

В тиерра калиенте, вблизи Вера Крус, есть два десятка таких деревень: Санта Фе, Вергара, Меделлин, Манантиал, Малибран, Мато-Кордера, Эль Пасо де Зопилотес и тому подобные; в каждой своя фиеста не реже раза в неделю; с обязательными петушиными боями и танцами.

Хароко нужно только выбрать, какой из праздников он посетит, облачиться в свой красочный наряд, сесть верхом и приехать туда.

Будучи холостяком или даже супругом, не очень преданным жене, он совершает такие поездки не реже трех раз в неделю.

Я имел удовольствие присутствовать на одном из таких праздников; описание того, что я увидел, дает хорошее представление о жизни хароко – той ее части, которая связана с развлечениями.

Дело происходило в одной из пуэблитас, расположенной к югу от Вера Крус и живописно раскинувшейся на берегу реки Хамапа. Художник нашел бы достойным кисти почти все, что я увидел: в самой деревне, в небольшой церкви морисканской [Мориски – североафриканские мавры, поселившиеся в Испании] архитектуры; в хижинах, тесно окружающих церковь; в вечнозеленых деревьях, нависающих над хижинами; но больше всего в костюмах людей, прогуливающихся по улице или стоящих на деревенской пласа (площадь). Для постороннего наблюдателя каждый объект, одушевленный и неодушевленный, кажется достойным перенесения на холст.

Был день святого деревни, и, конечно, устраивалась фиеста. Утром в церкви отслужили мессу; после этого состоялась грандиозная религиозная процессия, изображавшая сцены из жизни Спасителя. Затем очередь петушиных боев; причем священник, возглавлявший религиозные церемонии, принимал участие в боях со своим собственным петухом! Рядом играли в карты – как и во всех частях Мексики, играли в монте.

Вечером фейерверк и танцы.

Дневные развлечения не стану описывать. В религиозных церемониях, особенно в сценах из жизни Спасителя, наблюдается причудливое смешение нелепого и искренне религиозного. Игра в карты, бой петухов и фейерверк одинаковы повсюду; но когда дело доходит до танцев – до фанданго, – тут я становлюсь свидетелем сцены, которую стоит описать подробней.

Танцевальный зал частично аль фреско (на свежем воздухе), от ночной росы танцующих защищает только большой навес или павильон на ровных гладких колоннах – стволах пальм коросо; накрыт павильон широкими пальмовыми или банановыми листьями. Вокруг стоят и другие колонны; это стволы пальм, которые поднимаются на высоту до ста футов; их кроны вздымаются над крышей павильона и четко и зубчато вырисовываются на фоне звездного неба. Пространство под навесом ярко освещено. В стебли банана вставлены факелы, а сами стебли привязаны к стволам пальм; факелы ярко горят среди гирлянд ароматных цветов, которыми обвиты колонны.

Такова мизансцена; перейдем к описанию действующих лиц.

С одной стороны, на помосте три или четыре человека, мужчины, с гитарами в руках, играют танцевальную музыку; время от времени они поют под аккомпанемент гитар; это импровизированные песни. На площадке, покрытой травой, танцует два десятка пар; танцуют хоту, сапатадео, болеро или контраданс. Вокруг павильона под открытым небом толпятся зрители; некоторые сидят, другие стоят; третьи возвышаются в седлах лошадей, склоняются со своих богато расшитых седел и в живым интересом наблюдают за танцами.

Сами лошади тоже как будто охвачены возбуждением, они гордо изгибают шеи, нетерпеливо кусают удила и время от времени заглушают музыку своим резким громким ржанием.

В стороне видны другие группы; там разговаривают, прогуливаются, пьют каталонский коньяк или пальмовое вино.

Больше всего мое внимание привлекли костюмы. Я видел их и раньше, но не в таком завершенном виде и не такие красочные. Костюмы не все одинаковые. Они разные, но без той причудливости, которая портит впечатление от костюмированного бала. Я мог бы вообразить, что нахожусь на сцене театра, на которой идет грандиозное представление «независимо от расходов». Но даже оно уступало бы живописности того, чем я был окружен. Женщины в легких полупрозрачных платьях, не скрывающих их великолепных фигур, с черными волосами, в которые вплетены белые восковые цветы апельсина или красные цветы гренадина, сорванные прямо с деревьев; мужчины во всем великолепии своих белых вышитых сорочек, бархатных жакетов и кальсонерос (брюк), с рядами сверкающих пуговиц, с алыми шарфами, в кожаных сапогах со стальными шпорами, украшенными золотом и серебром.

Трудно представить себе, что находишься в окружении крестьян, однако так оно и есть. С полдюжины присутствующих хасенадос, или владельцев земли, одетых в полуевропейские костюмы: белые жилеты и брюки, – кажутся самыми скромными из собравшихся; никто не догадается, что перепоясанные яркими шарфами щеголи, важно расхаживающие перед ними, на самом деле их работники и пастухи. На фанданго различия в классе незаметны.

Внутри продолжаются танцы, снаружи – выпивка; и под действием постоянных возлияний характер хароко, и так не очень хладнокровный, вскоре жарко разгорается. Когда видишь этих смуглых полукровок, когда они стоят в свете факелов, у каждого на поясе длинный нож, глаза полны огнем, в них то выражение любви, то ревности, – невозможно не почувствовать, что в воздухе не только радость, но и электричество опасности.

Не успел я так подумать, когда опасность проявилась в форме ссоры между двумя зрителями, стоявшими недалеко от меня. Этот случай дает мне возможность рассказать о еще одной особенности жизни хароко – наиболее пикантной и распространенной.

Конечно, причиной ссоры была женщина. Красавица бала или одна из красавиц; среди баядер Хамапы многие заслуживали такое название. Но сеньорита Луисита была из самых привлекательных. По правде говоря, это была редкая красавица, хотя с кожей смуглой, как у истинной дочери Монтесумы. По классификации, принятой у испано-американцев, она квинтеронка. В ней достаточно африканской крови, чтобы волосы ее слегка вились, гармонируя с прекрасно развитой фигурой; в глазах ее постоянно горел тот странный свет, который у других вспыхивает только в моменты возбуждения. Это выражение можно увидеть в глазах потомка одновременно негров и испанцев. Как почти всегда, у такой девушки есть примесь индейской крови, которая еще усиливает ее привлекательность. Особенно прекрасны посадка головы и миндалевидный разрез глаз.

Платье не отвлекало внимание от грациозной фигуры. Оно не очень отличалось от платьев других женщин, поскольку такова обычная праздничная одежда крестьянских девушек хароко. Состоит она из нижних юбок двух цветов: алого и желтого, покрытых верхней юбкой из тончайшего муслина, украшенной дорогими кружевами; на ногах у девушки синие сатиновые туфельки, плотно облегающие ее маленькие ступни; верхняя часть тела – в рубашке из тонкого батиста, вышитой на груди, без рукавов, с кружевами на плечах; обнаженные руки с браслетами на запястьях и нитка кумранских [Кумана – приморский город в Венесуэле] жемчужин на шее.