Майкл Задурьян – В погоне за праздником (страница 28)

Следующий слайд – Кевин в “Автораме” с маленьким призом в руках и той моделью машины, которая принесла ему третье место. Уверена, он до сих пор помнит весь тот день. А я только помню, с каким облегчением уехала наконец оттуда.

Нажимаю на кнопку проектора, но следующий слайд не появляется. Нет слайда, только ярчайший свет, как всегда, когда поднос со слайдами пуст. Джон молчит – откинулся в раскладном кресле, спит. Зову его, но Джон всхрапывает и продолжает спать. Завтра он шелохнуться не сможет. Будет ворчать, как у него все болит. Поворчит – и через пять минут повторит свои жалобы, словно впервые.

С дороги доносится какой-то непонятный звук. Скорее всего, мелкое животное, но я пугаюсь. А вдруг койот или волк? Мы тут практически одни, за несколько часов я не видела ни управляющего, ни других людей. Надо принести мою сумочку из трейлера. Неплохо бы иметь под рукой пистолет. Я начинаю приподниматься, и снова доносится звук – кто-то скребется, похоже, в мусорном контейнере.

– Джон, проснись! – ору я.

Теперь уж я непременно должна добраться до трейлера. Хватаю трость, пытаюсь подняться со скамейки у столика, но я слишком засиделась, ноги ватные, я их почти не чувствую. Пришлось свесить их со скамейки и ждать, пока восстановится кровообращение. Тем временем мотор проектора все крутится, белый свет бьет в глаза. Нельзя надолго оставлять проектор включенным без слайдов, но я не стану выключать его – не хватало еще остаться в кромешной тьме.

– Джон!

– Кто здесь? – дергается Джон.

– Элла, – говорю я. – Там какой-то шум.

Я щупаю ноги и убеждаюсь, что чувствительность отчасти вернулась. Поднимаюсь, обеими руками упираясь в скамейку. Трость пока пусть постоит прислоненной к столу. Подняться-то я сумела, но как только потянулась за тростью, ноги попросту взяли и сложились. Я опускаюсь медленно-медленно, сначала колени касаются земли, потом ладони. А потом я оказываюсь на боку на грязной и жесткой земле. Руки оцарапаны, колени полыхают огнем, одна нога странно чуть вывернута назад – только бы не перелом!

– ДЖОН! – кричу я. – Я упала!

– Что?

Изо всех сил стараюсь не паниковать.

– Я лежу на земле. Я упала, Джон! Помоги мне подняться.

– Господи Иисусе! – как бы с досадой бормочет он, однако тут же надо мной нависает его тень. – Возьми меня за руку. За руку возьми.

– Джон, ты не сумеешь меня поднять. Слишком большой вес. Ты и сам упадешь.

– Еще как сумею. Бери меня за руку.

И вот я беру Джона за руку, а он хватается за раскладной стол, тянет меня вверх, отрывает примерно на фут от земли, я как раз успеваю распрямить ноги, но тут рука Джона соскальзывает со стола и сам Джон падает на меня. Господи, только не это, успеваю я подумать, когда его широкоплечая и высокая фигура надвигается на меня. Поверить не могу, что это происходит со мной.

– АААА! – вопит Джон. – Я-ааа…

И я снова падаю, только на этот раз еще сверху наваливается Джон. И второе падение не было медленным и мягким. Теперь, когда Джон придавил меня к земле, стало намного больнее. В задницу впились камни, голова ударилась о жесткую грязь, внутренности свело болью. Весь его вес на мне, дышать невозможно. И такой дискомфорт – словами не передать. Слезы сами текут из уголков глаз, и первые слова обжигают мне легкие:

– Черт побери!

Джон просто лежит и ничего не делает. Я не могу сдвинуться, пока он лежит на мне.

– Джон, слезай! – с трудом выдавливаю я, воздуху не хватает.

– Кажется, я повредил руку, – бормочет он.

– Наплевать. Нечего лежать на мне. Слезай.

Какое-то время он лежит мертвым грузом, потом я чувствую, как начинают шевелиться его ноги.

– Джон, ты меня раздавишь. Слезай!

Джон хлюпает носом, делает глубокий, прерывистый вдох, немного приподнимается и скатывается с меня. С рукой его вроде бы все в порядке.

Наконец-то я могу дышать. Кошусь на Джона. Глаза у него испуганные, безумные. Господи, мы, кажется, попали в большую беду.

С ногой обошлось. Болит, но вряд ли сломана.

– Джон, ты как?

Он смотрит на меня, будто силится узнать, и наконец спрашивает:

– Почему ты лежишь тут?

– Джон, я упала, помнишь? Ты пытался мне помочь и тоже упал. Мы в кемпинге. В Нью-Мексико.

– В Мексике?

– В Нью-Мексико. Ты заснул, пока мы смотрели слайды. А теперь мы лежим на земле и никак не встанем.

– О черт, – откликается он.

Даже Джон понимает, что мы в беде. Я потихоньку, дюйм за дюймом, перемещаюсь в сторону трейлера, все еще планируя добраться до сумочки. Камни впиваются в ладони. До чего же я вся перемажусь, даже думать противно. Брюки погублены. Впрочем, это уже неважно, особенно если я так и не сумею встать.

Преодолев пару футов, я засомневалась, так ли мне нужна сумочка. Можно стрелять в надежде привлечь чье-то внимание, однако нет гарантий, что кто-то придет. К тому же я боюсь стрелять в воздух. В Детройте в канун Нового года всегда палят в небо и всегда кого-то случайно ранят. Пуля пробивает потолок и попадает в злосчастного малыша, спящего в постельке, или в телезрителя, который расположился в собственной гостиной посмотреть Дика Кларка.

Разумеется, и мобильный телефон остался в трейлере на зарядке. Уж до того я все хорошо организовала. Я оглядываюсь на раскладной столик, прикидывая, не смогу ли подтянуться и встать с его помощью. Но так больно поднимать руки – не стану и пытаться. Джон сидит на земле и толкует сам с собой.

Я шиплю ему:

– Джон, сейчас ты нужен мне, и чтоб голова твоя работала. Давай попробуем добраться до трейлера. Сможешь?

Он глубоко, словно с трудом, вздыхает:

– Не знаю.

– Встать сможешь? Попробуй опереться на раскладной стол.

Джон передвигается к столу. Я вижу, как он морщится, обхватывая стол руками и делая усилие. Вообще-то он намного подвижнее, чем я, но падение вышибло из него дух.

– Не могу подняться, – говорит он.

– Прислонись спиной к скамье – может быть, так сумеешь.

Джон послушно делает, как я сказала.

– Перемести свой вес на стол, упирайся руками и вставай. Теперь попробуй и ноги подтянуть.

– Чтоб тебя! – восклицает Джон. Он почти сумел упереться локтем в скамью, но снова бухается.

Мысленно я вполне ясно себе представляю, что нужно делать, но мы оба в шоке, перемазались в грязи, напуганы, выбились из сил. Я готова заплакать, но что толку? Мы все еще будем валяться на земле, когда я проревусь.

При повторной попытке Джон ушиб спину. Значит, теперь мой черед. Я понимаю, что с помощью стола подняться не смогу, но я рассчитываю на трап, который вываливается из трейлера, когда открываешь боковую дверь. Дотуда пятнадцать футов. Я собираюсь с духом – мне предстоит долго ползти по грязи и камням.

– Что ты делаешь? – спрашивает Джон,

– Хочу доползти до боковой двери и попробовать влезть в трейлер оттуда.

Джон ухает. Не знаю, означает ли этот звук “Отличная мысль” или же “С ума свихнулась”.

По меньшей мере пятнадцать минут понадобилось, чтобы преодолеть полдороги. Приподнимаюсь – перемещаюсь – приподнимаюсь – перемещаюсь. Буквально по дюйму. Почва здесь твердая, такая твердая. Столько камней, крупных и мелких, впиваются в ладони и задницу. Пот течет ручьем, скоро и в глаза начнет заливаться. Вот еще проблема с отсутствием волос – пот попадает прямо в глаза. Я останавливаюсь, вытираю грязной рукой под очками и вспоминаю кое-что из путеводителя – мы сейчас находимся в месте, которое мексиканцы именуют “дурной страной”. Здесь сплошь горные породы из черной лавы с прожилками красной, их принимали за кровь чудовища, сраженного богами войны. Не знаю, зачем в моей голове такие сведения, но ничего не могу с этим поделать.

Дурная страна, именно что. Боюсь, черная земля уже пропиталась кровью вот этой жирной старухи. И уж точно почва не становится мягче по мере того, как я, извиваясь, продвигаюсь к трейлеру. Расцарапанная кожа немеет от боли, но в кои-то веки я радуюсь своему обширному заду, прокладке, отделяющей меня от земли. Намного больнее было бы, будь я одной из этих костлявых, тощих, насквозь прокуренных старых ворон. Но с другой стороны, прокуренная ворона, наверное, смогла бы встать сама.

Джон сдался, прислонил голову к скамье возле раскладного стола.

– Джон, двигайся, пожалуйста, сюда. Если я сумею приподняться, ты мне поможешь.

Он отрывает голову от скамьи, кивает и снова ее опускает, убаюканный жужжанием прожектора. Я тут одна.

Что-то происходит, когда лежишь на земле почти в полной тьме, напуганная до смерти, не зная, сможешь ли подняться, прикидывая, в каком виде тебя отыщут поутру. Вот что происходит: время тянется, растягивается до предела, потом складывается вдвое и снова растягивается. Как ириска, весь день пролежавшая у тебя в кармане. Сейчас я понятия не имею, два часа мы пролежали тут или двадцать минут.

Я продолжаю ползти. Другого выхода нет. Джон заснул у скамьи. Он проснется, недоумевая, как оказался на земле. Будет винить меня, сто процентов. Он всегда винит меня, просто потому что больше никого под рукой нет. Так и будет. Он проснется в дурном настроении и решит, что это я его толкнула и он упал. Будет на меня орать.

Ох-ох-ох. Я все ползу. Снова проклятый койот завывает. Если он сюда заявится, решив, что его ждет легкая пожива, он нарвется. Вообразил, что тут ему накрыт большой жирный стол, но недолго будет пребывать в заблуждении. Я буду драться. Вчера я дала отпор двум мужикам, так что койот не страшен. Я его и голыми руками прикончу.