Майкл Задурьян – В погоне за праздником (страница 19)
– Милый, ты меня до чертиков напугал!
Стоящие за мороженым перед “Молочным вигвамом” оглядываются. Я понижаю голос.
Джон лижет рожок и смотрит на меня так, будто ничего особенного и не случилось.
– Я просто решил прогуляться.
– Ах, ты решил прогуляться? – Только бы сдержаться и не заорать при посторонних. – Джон, а как бы ты отсюда вернулся домой? Знаешь, куда надо идти?
Он указывает пальцем на шоссе, по которому мы приехали:
– Обратно тем же путем.
– Дай сюда! – Я вырываю у него мороженое. Пробую. Сладкое, холодное, изумительно вкусное. У меня брызжут слезы. Я сажусь на скамейку, рыдаю и не могу остановиться.
Джон обнимает меня за плечи, притягивает к себе:
– О чем ты плачешь?
– Ни о чем, – шмыгаю я.
Терри вылезает из грузовика и подходит к нам.
– Кто это? – настороженно спрашивает Джон.
Я заставляю себя успокоиться. Возвращаю Джону его рожок. Хлюпаю носом, вытаскиваю из рукава бумажный платок, сморкаюсь.
– Терри. Этот молодой человек помог мне тебя найти.
– Хм… – мычит Джон, оглядывая Терри с ног до головы, словно беглого преступника. Может, так оно и есть, но я что-то сомневаюсь. Я снова сморкаюсь.
– Терри, – говорю я, и голос мой дрожит, – давай куплю тебе мороженое?
Он застенчиво кивает.
Вытаскиваю из кошелька двадцатку и прошу:
– И мне тоже захвати, хорошо?
Он улыбается мне – печальная улыбка, чересчур печальная для такого юноши. Я пристраиваюсь рядом с Джоном, обхватываю его рукой за талию.
Несколько минут спустя Терри возвращается с двумя шоколадно-ванильными рожками и пригоршней сдачи. Я беру свою порцию, а свободной рукой сжимаю пальцы Терри над кучкой купюр и монет.
Перчатку он снял, и я наконец-то читаю татуировку на правой руке – НАХ. И догадываюсь, что означало ПШЕЛ на левой.
Я вполне понимаю, что он хочет сказать миру.
В ту ночь мы легли рано – без коктейля, без слайд-шоу и без телевизора. Я сделала нам сырные гренки на гриле и томатный суп, а потом – каждому по таблетке валиума. Я их терпеть не могу, но должна быть уверена, что Джон уснет. Сама я продержалась на ногах, пока не услышала, как он храпит. Тогда закрыла дверь и заперла изнутри. Легла рядом с Джоном: так ему труднее будет выбраться, не разбудив меня. Больше рисковать не стану.
И наконец позволила себе расслабиться.
Внезапно усталость куда-то пропала. Я думаю о детях. Сегодня я собиралась позвонить Синди, а в суматохе забыла. Я думаю о работе Синди у Мейджера в “Трифти Акрс”, как тяжело она трудится, эти большие магазины всегда нечестно поступают с сотрудниками – сплошные сверхурочные без оплаты. Я думаю о том, как Синди устает, каждый день поднимается в четыре утра. Потом я думаю о прежней своей работе, на которую устроилась после свадьбы. Всего лишь продавщицей в “Уинклменс”, но мне нравилось день напролет общаться с людьми, да и деньги нам были нужны. После рождения Синди я уволилась – собиралась вернуться когда-нибудь, но так и не вернулась. Джон не то чтоб решительно был против иметь работающую жену, однако само собой подразумевалось, что я буду сидеть дома и растить детей и что мне это по душе.
С годами я еще подумывала время от времени о возвращении на работу, но в доме всегда хватало дел. Помню, однажды я собралась всерьез. Кевин тогда встал на ножки и затерроризировал весь дом, он тащил в рот все, что попадалось на глаза, жуков, моющие средства, растения, таблетки, все подряд. Меня в токсикологическом отделении знали в лицо и по имени. Этот малыш к середине дня вышибал из меня дух – а только я его угомоню, как явится из школы Синди и снова его заведет какими-нибудь играми. В ту пору я бы обрела спасение в работе.
Вообще-то я не собиралась зарывать талант в пеленки. Правда, я не знала, есть ли у меня какие-то иные таланты, кроме готовности быть женой и матерью. Да, мне нравилось раскладывать товар в магазине, а изредка мне даже поручали украсить витрину. К этому у меня всегда была склонность – подобрать цвета, ткани, фактуру, одно к одному. В магазине мной были довольны. Мистер Билити, управляющий, тощий человечек с усами и небольшим количеством перхоти на плечах, вечно мне твердил, какая я молодец. Помню, как он расстроился, узнав о моей беременности. Улыбнулся, поздравил, но с той минуты стал меня игнорировать, а вскоре я словно перестала для него существовать. Он знал, что я уйду насовсем. Он же работал в женском магазине.
Честно говоря, после увольнения я редко вспоминала кого-нибудь из коллег. Я была счастлива на своем месте, счастлива иметь детей, дом, мужа. И Джон был хорошим мужем. Мы создали прекрасную семью для наших детей. Мы оба выросли в семьях, где правили тираны, распутники и мученицы, мы жили среди постоянных ссор и драк, а потому решили, что будем поступать не так, как родители, а в точности наоборот. В целом это был очень даже неплохой план.
Мы всегда воспринимали себя как пару, команду. Ни один из нас не был главным. Я не прислуживала Джону, как делали многие женщины. Если ему хотелось съесть сэндвич, он вполне мог сам подняться и приготовить. В этом смысле мы были очень продвинутыми. Я жила в браке, а не в долговом рабстве.
Вот почему его разговоры, начавшиеся в последнее время – это, мол, “его дом” и все тут куплено “на его деньги” – так меня удручают. Я понимаю, это говорит болезнь, у людей с диагнозом меняется отношение к деньгам и так далее. И все же в прежние времена он бы ни за что не сказал мне ничего подобного.
Я даже не уверена, помнит ли он, что домов у нас в жизни было два – сначала в Детройте, а уж потом в Мэдисон-Хайтс. Мы, как и почти все вокруг нас, уехали из Детройта вскоре после волнений шестьдесят седьмого года. Этот дом я от сердца с кровью оторвала. Мы прожили в нем без малого двадцать лет. Но жизнь меняется, город меняется. Белые люди были напуганы и вылетели роем. Риелторы нахально стучались в дверь, твердили, что “они” переселяются в соседние дома, распространяли истории о взломах и ограблениях. Вся эта болтовня. И болтовня запугала меня так, что я боялась выйти за порог собственного дома.
Росла я на Тиллман-стрит, в очень бедном районе. Рядом с нами жили чернокожие семьи, и никого это в ту пору не волновало. У нас в квартале кого только не было – болгары, ирландцы, чехи, множество поляков, один еврей, несколько французов (по фамилии Миллер, и все до единого воры) и мистер Уильямс, чернокожий, с ним жила дочь Зула Мэй, и даже смешанная пара была, жена белая, а супруг чернокожий. Это не имело никакого значения, потому что все мы были очень бедны. Никто ничего не имел, и все жили в мире.
Но после беспорядков всё словно рассыпалось. Коулмен Янг стал мэром и ясно дал понять: белых он не любит. Он посоветовал всем нам выехать на Восьмую милю и гнать дальше не оглядываясь. Вскоре все, кого я знала, мои сестры и брат, соседи и друзья покинули Детройт. Все, кроме нас. А я снова жила на одной улице с чернокожими и уговаривала себя, мол, подумаешь, ничего страшного, но на этот раз все обернулось иначе. Нас заставили смириться с тем, что Детройт стал их городом, а быть меньшинством мы, видимо, не так уж привыкли. Я не хотела покидать свой дом. Я любила тот дом. Но мы уехали.
Мне и сейчас больно смотреть, во что превратился город. Столько трущоб, столько заброшенных зданий. Мичиганский центральный вокзал, Национальный театр, “Хадсон”, “Стэтлер”, Мичиганский театр – все разрушено или брошено догнивать. Теперь, я слыхала, белые начали возвращаться в город. Здания восстанавливаются. Построили новые жилые и офисные здания. Все вновь меняется. Не знаю, как к этому отнестись. Белое стало черным, черное стало белым. А в эти дни, в эти затяжные дни, Джон и я живем в промежутке, в сером мире, где ничто не кажется по-настоящему настоящим, а те места, что были когда-то нам дороги, исчезли навсегда.
Мне бы надо в туалет, но пока не хочется вставать. Еще чуть-чуть полежать. Интересно, что сталось с теми, из “Уинклменса”? Почти все они были старше меня. Теперь они все умерли, конечно же, как и многие-многие наши друзья, те, кто переехал вместе с нами из города в пригород. Джиллеты, Ниры, Микеры, Тёрнблумы… все ушли, лишь две-три злосчастные вдовы еще телепаются.
Заранее страшишься потерять родителей, братьев и сестер, супруга, но никто не подготовит тебя к тому, каково хоронить друзей. Каждый раз, когда пролистываешь телефонную книгу, тебе напоминают об этом –
Знайте: если вы, вроде нас, еле ковыляете по земле, кто-то из вашего прошлого уже наверняка думает, что вы успели помереть.
В 4.23 я очнулась от обычной своей неглубокой дремоты. Джон навис надо мной, зубы оскалены, лоб изборожден гневными морщинами. Кажется, я уже говорила, что иногда он не отличает свои сны от реальности. Проснется – и не знает ни где он, ни кто он. И от этого бывает зол как Сатана.