Майкл Задурьян – В погоне за праздником (страница 10)
– Элла!
– Одну минутку!
Смотрю ниже по течению ручья и вижу что-то у берега. Какое-то животное – кошка, ондатра или бобр, шерсть такая черная, глянцевая. Кто бы это ни был, оно давно уже сдохло. Не знаю, может быть, именно из-за этого мне захотелось вдруг остановиться и посмотреть. Но если так, то напрасно я это сделала. Зрелище смерти мне сейчас вовсе ни к чему. При виде дохлятины я второпях лезу обратно в трейлер, хватаясь за все ручки, что Джон приделал за годы поездок, и куда быстрее забираюсь на сиденье, чем обычно у меня получается по нынешним временам
– Поехали нафиг отсюда, Джон.
Мы минуем Бакстер-Спрингс и вскоре видим знак, приветствующий нас в Оклахоме.
– Быстро управились, – говорит Джон.
Да уж, с Канзасом мы разделались вмиг, даже Джон отметил.
– Верно. Сегодня мы молодцы, – улыбаюсь я ему, и Джон улыбается в ответ.
С утра он вел себя лучше некуда, поэтому следующие его слова застигают меня врасплох.
– Элла, где мой пистолет?
6
Оклахома
Я не нахожу что ответить. Пистолет его тут, в трейлере, но я знаю, что Джон понятия не имеет, где он лежит. Уж об этом-то я позаботилась. Вообще-то это
Видимо, пора пояснить: время от времени Джон, когда у него случаются просветы, хочет покончить с собой. Он не говорит мне об этом словами, понимаете, но я знаю, о чем он думает.
Много лет тому назад у матери Джона была та же болезнь, что у него теперь, только в ту пору это называлось “склерозом”, “затвердением сосудов”. Джон не был особенно близок с матерью, но ее болезнь произвела на него тяжелое впечатление. По правде говоря, женщина она была неприятная, весь мир числила у себя в долгу. Мне кажется, по-настоящему близка она не была ни с кем – ни с первым и вторым мужем, ни с сыном, ни с дочерью и, уж разумеется, ни со мной. И все же Джон ужасно страдал, видя как его несчастная мать превращалась в законченное чудовище. Под конец своей домашней жизни она бодрствовала ночи напролет, бродила по окрестностям, от любого пустяка впадая в неистовые приступы гнева.
Нам стал звонить в поздние часы ее второй муж, Леонард, тихий, легко сдающийся человек, молил помочь. Когда же мать угодила в дом престарелых – в те времена дома престарелых походили на самый настоящий ад – Джон заявил: он ни за что не желает попасть в такое место, и заставил меня поклясться, что я никогда не отдам его в подобное учреждение, что бы с ним ни сталось. Он твердил, что убьет себя, если заметит симптомы маразма.
Примерно год назад я начала натыкаться на пистолет в самых неожиданных местах у нас дома – в ящике для носков, в кухонном буфете, среди стопки журналов – и испугалась. Я задавала Джону вопросы, но Джон ни разу не вспомнил, как пистолет оказался там, где он оказался. В ту пору проблемы у Джона усугубились, а я уже знала, что такие пациенты страдают паранойей и опасаются вымышленных преследователей, так что убрала пистолет подальше. Джон все спрашивал меня, куда задевалось его оружие, иногда по три-четыре раза в день. А потом вроде бы забыл про пистолет. И я успокоилась – пока не нашла между страницами романа его любимого Луиса Ламура “Тропой испытаний” недописанную прощальную записку. Не все удалось разобрать, но основной смысл я уловила. И, как вы догадываетесь, это меня расстроило. Впрочем, стоит ли слишком расстраиваться из-за прощальной записки, если автор утратил к ней интерес на полдороге?
Как я уже говорила, в последнее время Джон лишь изредка осознает, что выживает из ума. Думаю, в такие моменты он и спохватывается – где его пистолет? И в этом проклятие его недуга, и вместе с тем благословение: пока Джон отыщет пистолет, он уже забудет, зачем его искал.
– Я видела его, Джон, но не могу припомнить где.
– Он в трейлере?
– Не знаю, Джон. У меня уже не та память, что была раньше. Сам знаешь, как оно бывает.
Я кошусь на Джона: вроде бы такое объяснение его удовлетворило.
– Смотри, Джон! – Я указываю на ряд телефонных столбов, кривых, обломанных, который уже некоторое время тянется вдоль дороги. Этот строй пьяных солдат внезапно отклоняется вправо, и следующие бойцы исчезают из виду. – Как ты думаешь, куда идет эта линия?
Джон не отвечает. Я знаю: он все еще думает о пистолете, думает, пока еще может, пока его разум не нажмет кнопку перезагрузки. Я заставляю себя болтать. Заполнять паузы и его разум словами.
– Я читала в путеводителе об этих столбах, – рассказываю я. – Телефонные линии идут вдоль старого ответвления шоссе 66, но теперь там дороги нет. Существует множество старых участков шоссе. Каждый год тут что-то меняется. Местами шоссе проходит через города, которые тоже прекратили существовать.
Джон кивает, но не мне, болтающей о забытых дорогах, которые ведут в города-призраки. Он ведет один из своих споров с самим собой, бранится с кем-то, кто украл его пистолет. У Джона свой – тоже заброшенный и забытый – путь.
Мне бы хотелось, чтобы исчезнувшая линия телефонных столбов вернулась, я бы последовала за ними, выяснила, куда они ведут. Если в город-призрак – неплохо, как раз там мы могли бы устроиться на ночь. Я опускаю ниже оконное стекло, стягиваю с головы кепку, принимаюсь расчесывать остатки волос. Щетина колется, но это ощущение приятно. Снимаю с щетки жирные ошметки, матовые хлопья кожи, и пускаю их по ветру. Пошарив в бардачке, нахожу резинку и делаю короткий хвостик. Буду теперь собирать волосы в хвостик, решаю я, и неважно, насколько он тощий. Кепку я убираю за сиденье. Надоело выглядеть эксцентрично. В жизни я не была эксцентрична.
– Мама, где вы?
Нынче утром я позвонила обезумевшему от тревоги сыну. Попросила Джона остановиться ненадолго в Майами, штат Оклахома, чтобы осмотреть красивый старый кинотеатр Коулмэна. (Тут мне вспомнился Бальный зал в переулке у Джефферсон-авеню в Детройте, куда я ходила на танцы во время войны. Я, три мои подружки, десятки других девочек с подружками и несколько белобилетников, довольных таким перекосом в свою пользу.) Когда мы проезжали мимо, я заметила телефонную будку и решила позвонить.
– Мы в Оклахоме, Кевин.
– Все так за вас волнуются. Я возьму билет на самолет и прилечу за вами.
Собравшись с силами, кидаюсь в бой:
– Никуда ты не полетишь. Твой папа и я – мы прекрасно проводим время, и ты нам тут ни к чему.
Кевин делает глубокий вдох и шумно выдыхает ртом. Я и на расстоянии, через телефон, вижу, как поникли его плечи.
– Мама, мы готовы позвонить в полицию и объявить вас в розыск.
– Только попробуй, Кевин! – И я не шучу.
Тяжелый вздох.
– Мама. Это же сумасшествие. Зачем вам это?
– Потому что нам этого хочется, милый. Так приятно снова путешествовать – словами не передать.
– Правда? – На миг в его голосе звучит надежда, даже энтузиазм. Но тут же возвращается тревога: – Погоди, в трейлере же была какая-то неисправность? Что-то с выхлопным патрубком?
– О, милый. Это мы сто лет как исправили.
– Ты уверена? – переспрашивает он с сомнением. – Это ведь опасно.
– Не беспокойся, Кевин. Все работает как полагается.
Он снова вздыхает, громче прежнего. Я не хочу причинять ему боль. Но Кевин такой – вечно из-за чего-то расстраивается. Даже в детстве все время либо унывал, либо винился, либо о чем-то плакал. Синди умела блюсти свой интерес, а Кевин уродился слишком чувствительным. Такие вещи каждая мать знает о своем ребенке, его личность обнаруживается сразу, как только малыш явится из утробы.
Наверное, Кевин был маменькиным сынком, но не могу сказать, чтобы меня это особо огорчало. Мне бы хотелось, чтобы он пореже плакал, но я радовалась, когда за утешением он приходил ко мне. А вот Джон переживал не на шутку. Он боялся, что внешний мир сожрет нашего сыночка заживо, и был прав: хулиганы чуяли Кевина за шесть кварталов. Каждый раз, когда он возвращался из школы, что-то у него оказывалось сломано, что-то у него отняли, что-то швырнули в грязь. Джон как мог пытался его закалить – читал мораль, водил на бокс, – но отеческие уроки не шли впрок. Он все старался приучить Кевина сжимать кулаки и драться, но Кевиновы кулаки разжимались сами собой.
И поныне Кевин рассказывает мне о компании, где работает – он дистрибьютор запчастей для двигателей одной из крупнейших наших автокомпаний, – жалуется на коллег, на притеснения. Некоторые вещи никогда не меняются.
– Мама, ты должна вернуться домой. Ты принимаешь лекарства?
– Разумеется, принимаю. (Это почти правда.)
– Ох, мама! – очередной вздох.
И тут меня прорывает:
– К черту, Кевин! Хватит уже ныть! Домой мы не вернемся. Зачем мне спешить домой? Снова по врачам? Очередные процедуры? Еще больше лекарств? Я столько их сейчас глотаю, что скоро сделаюсь наркоманкой. Нет. Никакого “домой” не будет. Ты меня понял?
Финальный вздох:
– Да, мама. Понял.
– Хорошо. А теперь – как Арлена и мальчики?
Пауза.
– У них все хорошо. Как папа? Он в порядке?
– Он в отличной форме, дорогой. Он прекрасный водитель и замечательно справляется. Не волнуйся так за нас. Нам нужно проветриться.
– Ладно. Только поаккуратнее там.
Я вижу, как Джон с чем-то ковыряется в трейлере, припаркованном на другой стороне улицы, и решаю, что мне лучше поскорее добраться до него.