Майкл Уайт – Нарративная практика. Продолжаем разговор (страница 7)

«Разве человек берется писать не для того, чтобы собрать самого себя из отдельных частей? Всякий раз, когда мы вступаем на порог школы или церкви, образование раскалывает нас на куски. Оно учит нас отделять душу от тела, а разум от сердца. Рыбаки на колумбийском берегу, должно быть, обладают степенью докторов этики и морали, потому что они выдумали слово sentipensante – “думающе-чувствующий”, чтобы обозначить язык, который выражает правду» (Galeano, 1992. С. 121).

Нам просто необходимо пройти по этим тропинкам, как ты думаешь?

Майкл, ты никогда не признавал собственную гениальность, но я бы хотел оспорить это и обратиться к твоему гению импровизации. В вашей зажигательной и крайне уважительной беседе на конференции «Эволюция психотерапии» в 2005 г. Сальвадор Минухин по-доброму настаивал, что в твоей практике есть гораздо больше содержания, чем те идеи, которыми ты ее скрепил. Ты, в принципе, согласился с этим, упомянув метафору джазовой импровизации; ее ты разместил в контексте исполнительского мастерства. Ты настаивал, что сначала музыкант учится играть на инструменте, а потом может импровизировать. Может быть, нам стоит рассмотреть эту метафору всерьез? И если да, то, возможно, нужно обратиться к педагогике импровизации и приглядеться к тому, как учат тех, кто уже достиг мастерства в своем ремесле? Почему бы нам не почитать вместе «Привычки руки» Садноу (Sudnow, 2001)? Это автоэтнографическое повествование, в котором Садноу подробно, в деталях описывает, как он стал джазовым музыкантом. А потом почему бы нам не поговорить с нашими друзьями, которые занимаются и нарративной терапией, и джазом?

В «Картах нарративной практики» нет прямых рекомендаций по импровизации, но я совершенно искренне соглашаюсь с тем, что ты сказал: сначала нужно научиться играть на инструменте, а после этого, уже освоив технику, можно импровизировать. Я всегда считал, что ты импровизируешь в рамках структурированной системы, и «Карты» дают нам множество замечательных опор и структур. Но тебя никогда не беспокоило, что без такой книги, как эта, которую читатель сейчас держит в руках, «Карты» могут превратиться в рецептурный справочник, в мануал с правилами и предписаниями, внутри которого может погаснуть и выдохнуться сам дух этой работы?

Майкл, у меня хорошие новости! Я знаю, что ты очень обрадуешься, узнав, что уже со дня на день выйдет книга Стивена Мэдигэна (Madigan, 2011). Стивен записывал за тобой, как Босуэлл за доктором Джонсоном[20]. У него дома огромная коллекция аудиозаписей ваших с ним бесед с начала девяностых и далее. В ранних главах своей новой книги он описывает историю идей тех интеллектуальных гигантов, на плечах которых стоит нарративная терапия. Ты тоже упоминаешь эти источники в своем опубликованном посмертно интервью «Сохраняя веру» (Duvall & Young, 2009). Меня поддерживает и воодушевляет, что эта история была сохранена и записана. Всякий раз, когда я вспоминаю те годы, я думаю: как много разного мы читали по социальным наукам в те непростые, интеллектуально смутные времена!

Майкл, я хочу всерьез поговорить с тобой об одной реальной опасности: что если нарративная терапия когда-нибудь устареет? Что я имею в виду? Конечно, самым могущественным комментатором, пролившим свет на развитие общества с конца Второй мировой войны до 1980 года, был Фуко. Но с тех пор, за тридцать лет, мир уже очень сильно изменился, не правда ли? Вот что пишет Тони Джудт:

«В нашем нынешнем образе жизни есть что-то глубоко неправильное. В течение тридцати лет мы возводили стремление к материальному благополучию и удовлетворению своих эгоистических потребностей в статус добродетели. И теперь только это нам и осталось от “общечеловеческих ценностей”. Мы знаем, сколько стоит конкретная вещь, но нам неведома ее истинная ценность. Мы не требуем вынести вердикт: хорошо ли это? справедливо ли, верно ли, правильно ли? приведет ли это к улучшению общества или мира? Раньше это были политические вопросы, обсуждаемые публично, пусть на них и не было простых ответов. Нам нужно научиться заново ставить их» (Judt, 2010а. С. 17; см. также Judt, 2010b).

Не кажется ли тебе, что в контексте развития и осмысления нарративной терапии нам необходимо заново перечитать антропологию, культурологию, социологию, гендерные исследования и т. д., чтобы идти в ногу с современным пониманием этих вопросов? Это всегда питало нарративную терапию, позволяло ей жить и дышать. Тогда, в 1980-е, для меня это было так весело и интересно. Я чувствовал себя этаким гиперактивным воробушком с дефицитом внимания, поклевывающим то там, то сям семена идей, а ты мне напоминал крота, который глубоко закапывается в мир идей, прокапывает там свои тоннели, ходы… а потом проходят годы, и становится понятно, что эти ходы совершенно новые, уникальные, не похожие ни на какие другие. Так же ты мариновал свою уже существующую практику в соке идей, пока она не становилась исключительно твоей, характерной, узнаваемой. Я помню до сих пор, как стоял в библиотеке университета Окленда и читал статью Кевина Мюррея «Жизнь как вымысел», и она для меня была откровением. И, конечно, когда я заглянул в список литературы, мы с неизбежностью пришли к Брунеру и всем остальным (Murray, 1985; также Epston, White, & Murray, 1992/1998).

Надеюсь, что несу хорошие вести. Говорить об этом слишком рано, но время покажет. В книге Зигмунта Баумана «Рассказанные жизни, прожитые истории: Введение», я нашел главу, написанную в 2001 г., – и несмотря на мой почтенный возраст, я испытал такое же радостное возбуждение, как тогда, когда читал статью Мюррея в 1985 г. Я тут читал Баумана (Bauman, 2000), Сеннетта (Sennett, 2000), Ульриха Бека (Beck, 1992), недавно еще Гидденса (Giddens, 1992) о его «политике жизни». Эти ученые пытаются ухватить – и в теориях, и в жизни – последствия нового капитализма, появившегося вместе с глобализацией. Если мы поставим задачу обновления нарративной терапии, то это по крайней мере может гарантировать, что нас не выбросит на отмель времени, где мы и останемся как своего рода памятник, ответ на вызовы, брошенные конкретным социально-историческим контекстом. Для меня нет ничего печальнее, чем школа терапии, которая опирается на теорию, не имеющую отношения к текущим обстоятельствам. Более того, вот прямо вчера у меня был потрясающий опыт, такой необычный, как раз как я люблю. Я нашел недавнюю статью Джона Маклауда и вычитал там вот что: «Нарративная терапия позволяет взять предлагаемые социологами, например, Бауманом (Bauman, 2004) и Гидденсом (Giddens, 1991) способы анализа социальных проблем, и с пользой применить их в терапевтическом пространстве» (McLeod, 2004. С. 244).

На что он при этом опирался? Вот тебе цитата из Баумана, чтобы растравить твой аппетит:

«Артикуляция – это такая деятельность, в которую все мы, вольно или невольно, вовлечены; без нее никакой опыт не воплотится в рассказе. Однако еще не было случая, чтобы артикуляция делала такие крупные ставки, как претензия на создание всеобъемлющей истории жизни. В этом случае было бы поставлено на карту оправдание (либо, что тоже возможно, неоправдание) колоссальной ответственности, посредством неотвратимой “индивидуализации”, возлагаемой на чьи-то плечи, на чьи-то персональные плечи, и только на них. В нашем “обществе индивидов” все неприятности, которые только могут случиться с человеком, подразумеваются самонавлеченными, а та обжигающе горячая вода, под которую он неожиданно может попасть, объявляется им самим вскипяченной. За все то доброе или злое, что наполняет жизнь человека, он может благодарить или, напротив, винить только себя и никого другого. И то, как рассказываются “истории всей жизни”, возводит это предположение в ранг аксиомы» (цит. по Бауман, 2005).

Ну что, Майкл, я обещал написать введение объемом в пять тысяч слов, но кажется, вышел за этот предел. Помнишь ту бутылку виски «Гленфиддик», которая осталась мне после тебя? Знаешь, там осталось ровно на два стакана – один для тебя, другой для меня. Как же мне тебя не хватает! Как бы было здорово, если бы ты пришел сюда и выпил свой виски сам.

Часть 1. Общие вопросы терапии

Глава 1. Терапия и мир за пределами кабинета: пересматривая привычные представления о нормах и правилах

Что меня больше всего интересует в применении нарративной метафоры в терапии? Тут есть два момента.

Во-первых, я всегда старался разрабатывать такие формы терапевтической практики, которые децентрируют голос терапевта. В результате в центре внимания находятся не знания и умения терапевта, а знания и умения (хотя бы некоторые) тех людей, которые приходят на консультацию. Зачастую в начале терапевтического процесса эти знания и умения не очень видны, и задача терапевта – способствовать их более насыщенному описанию. Я стараюсь вывести их в фокус внимания, признать их значимость и подчеркнуть, каким именно образом – и как тесно! – эти знания и умения связаны с усилиями, которые люди прилагают, чтобы справиться с проблемами, послужившими поводом для обращения за помощью.

Во-вторых, использование нарративной метафоры помогает мне соблюдать добровольно взятое на себя обязательство отказаться от «нормирующих» суждений, противопоставив им альтернативные методы работы. Я имею в виду, что я не пытаюсь в ходе терапии приводить людей в соответствие со стандартами массовой культуры, которые она навязывает в качестве «настоящих», «подобающих», «здоровых» и т. п. Отказ от «нормирующих» суждений – проект, у которого нет и не может быть окончания, и я считаю, что нарративная метафора может служить для него плодородной почвой.