Майкл Уайт – Нарративная практика. Продолжаем разговор (страница 6)

Фуко заставил тебя рассмотреть «знание», отделив его от философского значения этого термина. Он искал ответы на вопрос, каким образом создаются и поддерживаются общепринятые «истины», – то, что он исследовал, еще можно было бы назвать «антропологией создания истин». Каким образом существующие социальные порядки дают одним людям право обладать «истинными» знаниями и изрекать их, а других людей лишать этой возможности? Наш мир, таким образом, разделяется на тех, кто «знает», и тех, кто обращается к ним за помощью.

Твоя жизненная позиция заставляла тебя предлагать способы работы, противоположные этому положению дел. Ты расширил взгляд на существующий порядок вещей, ты внимательно следил за тем, чтобы каждая терапевтическая беседа, которую ты проводил, была «дорогой с двусторонним движением», взаимным обменом дарами[16]. Майкл, мне всегда казалось, что ты проявляешь уважение к людям не только за их страдания, но и за то, как они освобождали себя от последствий страдания (King & Epston, 2009), и ты всегда был убежден в том, что люди сами знают, что им делать.

Философ Джон Капуто раздумывал о том, каким психотерапевтом мог бы быть Фуко, – с учетом того, что он никогда не выражал намерения стать психотерапевтом: «Подобная терапия (если бы Фуко ее придумал, конечно) не рассматривала бы больных людей в качестве пациентов в классическом смысле слова – как объекты медицинского знания. Они были бы для него patiens (лат. «страдальцы», «терпеливцы») – теми, кто сильно страдает, страдает от того, что знает сам; кто является не объектом знания, а его автором, субъектом, тем, у кого мы сами можем чему-то научиться» (Caputo, 1993. С. 260).

Капуто продолжает, предполагая, что для Фуко как для терапевта «терапия означала бы исцеление, избавление от страдания, а не намерение объяснить страдание, чем-то заполнить пустоту непонимания… Терапия означала бы подтверждение того, что люди не одиноки в своем страдании; что безумны все, разница только в степени; что все мы братья по “одной и той же ночи истины”. Терапия не исцеляет безумие, если понимать исцеление как объяснение причин, терапия признает безумие как удел всех и каждого, она подтверждает нашу общность и солидарность» (Caputo, 1993. С. 260).

Майкл, сравни это с моим конспектом твоих размышлений о солидарности: «А как насчет солидарности? Я имею в виду ту, которая создается терапевтами, отказывающимися проводить четкую границу между собственной жизнью и жизнью других людей и маргинализовать тех, кто обращается к ним за помощью; постоянно осознающими, что, окажись они в такой жизненной ситуации, как те, кто приходит на консультацию, не факт, что они сумели бы справиться столь же хорошо» (White, 1993. С. 132).

И разве Фуко не показал тебе исторические и культурные границы «экспертного» знания? Правда, скорее всего, это тебя совсем не удивило. Мне думается, что, читая Фуко, ты подтвердил уже имевшиеся у тебя подозрения о том, что необходимо продолжать развивать мысли, возникшие у тебя во время работы в разных психиатрических учреждениях в семидесятые-восьмидесятые годы.

Помогли ли тебе взгляды Фуко обрести уверенность в том, что это возможно – освободиться от надзора над собой, от представления о себе как о проблеме, от постоянного самоконтроля и «дачи признательных показаний», за счет которых мы оцениваем себя, сравнивая себя с нормами, которые, по словам Николаса Роуза (Rose, 1993), «правят нашими душами»? Я спрашиваю потому, что мне казалось: тебе очень важно делать не то, что от тебя ожидается, а «думать иначе», разоблачая желания, «произведенные» в соответствии с чьими-то политическими, социальными, институциональными интересами – и осознанно отказываясь от них.

Майкл, я часто наблюдал, как именно благодаря «переосмысленному социальному воображению» упавшие духом люди в беседах с тобой обретали мужество и надежду. Они вдыхали жизнь в собственные надежды на иное будущее, в возможность измениться. И что меня больше всего поражало – они обнаруживали себя как нечто бесценное и достойное уважения (Lindemann, Nelson, 2001), достойное их собственного уважения – и твоего[17].

Одновременно с этим ты много внимания уделял проблемам как таковым, «устраивал проблемам неприятности», размещая их в конкретном культурном контексте. Речь идет и о тех проблемах, которые представлены в DSM[18] и о тех, на которые работает фармацевтическая индустрия, – все это территории, на которых проблемы конструируются. Ты «играл» с проблемами вместо того, чтобы быть преследуемым ими. Ты сбивал их с их надежных насестов, указывая, что они не такие уж грандиозные, чтобы выходить за рамки культурного анализа, как внушают нам какие-нибудь их защитники.

Джон Маклауд оправданно рассматривает нарративную терапию как постпсихологическую и дает ей более точное обозначение – «разновидность культурной работы»:

«В этом отношении нарративная терапия может рассматриваться как “постпсихологическая” форма работы (McLeod, 2004) или как разновидность “культурной работы” (McLeod, 2005), а не как прикладной раздел психологической или медицинской науки. Хотя нарративная терапия сохраняет некоторые элементы базовой практики “психотерапий”, например, разговор о проблемах, консультация с терапевтом и т. д., она во многом обходится без психологических объяснений и интервенций. Вместо этого в фокусе внимания оказывается то, как люди рассказывают о проблемах и то, как они участвуют в социальной жизни» (McLeod, 2006. С. 207; также McLeod, 2004, 2005).

Майкл, меня сейчас снова понесет в сторону, но я давно собирался тебе кое-что рассказать. Уже довольно долго я интересуюсь билингвальностью (Sommer, 2003, 2004) и политикой перевода (см. Epston, 2010, Polanco & Epston, 2009). Когда мы с тобой говорили о том, что наши книги переводят на другие языки, то всякий раз радостно изумлялись, как же это замечательно, а потом уже приходили отрезвляющие мысли о том, что нас в этом беспокоит – в плане экспортирования знания. Не окажется ли нарративная терапия похожей на любой другой глобальный бренд? Можно ли адаптировать практику нарративной терапии к людям, принадлежащим другой культуре, другой политической системе, другим материальным условиям жизни? Если да, то не приведет ли это к мутациям или даже к трансфигурации нарративной терапии? Кстати говоря, трансфигурация – это «изменение волшебным и удивительным образом». Возможно, это будет одним из способов, за счет которых нарративная терапия постоянно обновляет себя?

Эти вопросы привели меня к сотрудничеству с Марселой Поланко, как раз когда она начинала переводить «Карты нарративной практики» на колумбийский испанский. Она была полна решимости не упрощать текст, адаптируя его под реалии своей культуры, а максимально точно воспроизводить особенности оригинала. Переводя твою книгу, она параллельно размышляла, каким образом язык, которым ты пользуешься, перекликается с колумбийской литературной традицией, в частности, с магическим реализмом.

Вот смотри, что Марсела писала о переводах наших с тобой текстов:

«Я нашла поэтический резонанс. Это не тот язык, который описывает нам пережитый опыт. Скорее, это язык, который оживляет пережитый опыт. Это как живой словарь. Жизнь происходит в словарях, а не вне их. Когда я переводила историю, я проживала ее. Сама идея размещения во времени, которая подчеркивает, что история произошла когда-то раньше, а рассказывается сейчас, была неуместна» (Марсела Поланко, в личном общении 15 мая 2010 года).

А теперь сравни это с нашей самой первой публикацией в 1985 г.: «Эти вопросы характеризуются… живописной лексикой, заимствованной из повседневности, но расходящейся с привычным ее использованием, это переосмысление времени за пределами ограничений линейного хронологического времени, что часто подразумевает изменение времени глагола» (Epston & White, 1985. С. 5).

Может быть, стоит приглядеться к этой связи между твоим нарративным стилем, с одной стороны, и магическим реализмом, с другой? Между тем, что ты писал о народной психологии (folk psychology, White, 2001) и тем, что Марсела говорит о sabiduria?[19] Было бы тебе интересно прочитать вместе со мной книгу, которая называется «Повседневные чары: магический реализм и ремистификация нарратива» (Faris, 2004)? Если мы будем называть опыт, который люди получают на консультациях, «повседневными чарами», будет ли тебе комфортен этот термин? Заинтересовавшись магическим реализмом, я начал читать южноамериканских писателей, в том числе потрясающего уругвайского автора Эдуардо Галеано (Galeano, 1992). Он очень напоминает мне тебя. Когда нам не хватает тебя, мы можем читать истории Галеано. Мне кажется, он решил одну из наших с тобой серьезных проблем. Как именно? А ты читай дальше.

Помнишь, как ты буквально столбенел, когда слушатели твоих семинаров обвиняли тебя в том, что ты ничего не чувствуешь, хотя иногда было совершенно очевидно, что во время беседы с человеком у тебя возникают сильные переживания, сильный дистресс? Помнишь, как ты старался не использовать глагол «чувствовать», потому что он очень тесно связан с экспрессивным индивидуализмом (см. Taylor, 2007. С. 473–504), вместо этого ты заменял его такими существительными, как «переживание», «выражение» и глаголами «испытывать» и «проживать»? Ну вот, а Галеано предлагает нам решение этой проблемы как «празднование бракосочетания сердца и ума»: