Майкл Суэнвик – «Ничего особенного», – сказал кот (страница 44)
– Ты имеешь в виду экстракт рыбы-шара? Нет. Его мозги работают вполне активно. Но я не уловил в нем ни намека на сопереживание. Подозреваю, что он за столь долгую работу с зомби начал воспринимать себя как одного из них.
Последний тост был, естественно, провозглашен за Пирата Лафитта.
– По-моему, он очень симпатичный, – сказала Тауни. – Или вы со мною не согласны?
– Он жулик и позер, – ответил Даргер, – мерзавец, который выдает себя за джентльмена, делец, манипулирующий законами и требующий признать его честнейшим из своих сограждан. Поэтому он даже нравится мне немного. Я уверен, что с ним можно делать дела. Помяните мое слово: когда завтра эти трое явятся к нам, их притащит именно он.
Некоторое время они говорили о делах. Потом Довесок достал колоду карт. Они играли в юкер, и канасту, и покер, и потому что играли на спички, никто не стал возражать, когда игра превратилась в соревнование по ловкости передергивания колоды или вытряхивания карт из рукава. Особого скандала не случилось, даже когда в одном особо примечательном кону на стол легло сразу одиннадцать тузов.
В конце концов Даргер сказал:
– Обратите внимание на время! Завтра будет непростой день. – И они разошлись по предназначенным для них комнатам.
Той ночью Даргер едва начал засыпать, как дверь, соединяющая его спальню с комнатой Тауни, тихонько открылась и закрылась. Зашуршали простыни, и девушка скользнула к нему в постель. Теплое обнаженное тело Тауни плотно прижалось к нему, а ее рука сомкнулась вокруг самой деликатной его части. Тут он резко пробудился.
– Что это такое ты творишь? – яростным шепотом осведомился он.
Неожиданно Тауни выпустила свою добычу и с силой ударила его в плечо.
– О, тебе легко говорить, – также тихо ответила она. – Мужчинам все легко! Та мерзкая старуха пыталась купить меня. Омерзительный коротышка хотел, чтобы вы позволили ему опоить меня «дурью». И только одному Богу известно, какие намерения были у Пирата Лафитта. Ты, конечно, заметил, что все они обращались к вам. Никто из них даже не подумал спросить моего мнения. – На грудь Даргера закапали горячие слезы. – Всю жизнь у меня были покровители-мужчины; я не могла обойтись без них. Папочка, пока я не сбежала из дому. Мой первый муж, пока его не съел гигантский краб. Потом еще несколько парней и в конце концов, этот подонок Джейк.
– Можешь не переживать. Мы с Довеском никогда не бросали подельников – и не бросим. По этой части у нас безукоризненная репутация.
– Я сама все время повторяю это себе, и днем со мною все в порядке. Но ночью… знаешь, мне еще не приходилось так долго обходиться без мужского тела, которое успокаивает меня лучше всего на свете.
– Да, но ты же понимаешь…
Тауни приподнялась. Даже в комнате, где не было иного света, кроме отблеска луны сквозь окно, было видно, что она восхитительна. Потом она наклонилась, поцеловала Даргера в щеку и прошептала ему на ухо:
– Мне еще не приходилось уговаривать мужчин, но… Прошу тебя…
Даргер считал себя высокоморальным человеком. Но мужчина может, не теряя уважения к себе, противостоять искушению лишь до определенной степени.
Наутро Даргер проснулся в одиночестве. Вспомнив события минувшей ночи, он улыбнулся. Подумал об их подтексте и поморщился. А потом отправился в столовую завтракать.
– Что дальше? – спросила Тауни, после того как они подкрепились цикорным кофе, пончиками-бенье и тонко нарезанным беконом, поджаренным с фруктами.
– Нам следует посеять в мозгах наших покровителей подозрение, что наш доход будет намного больше, чем тот, с которого мы договорились поделиться с ними, – сказал Довесок. – Мы дали им взглянуть на нашу загадочную юную подопечную и позволили предположить, что именно ей принадлежит ключевая роль в нашем предприятии. То есть предложили им загадку, для которой они не смогут придумать решения. Поразмыслив, они придут к единственному выводу: если мы и сможем переиграть каждого из них, то лишь по отдельности. – Он эффектно забросил в рот последний кусочек бенье. – Поэтому они рано или поздно объединятся и потребуют от нас объяснений.
– Мы же тем временем… – сказал Даргер.
– Знаю, знаю. Ухожу в свою унылую комнатушку, раскладываю пасьянсы и читаю духоподъемные книжки, подходящие скромной юной девственнице.
– Ни в коем случае нельзя выходить из роли, – добавил Довесок.
– Это понятно. И все же прошу на следующий раз подобрать для меня образ, который необязательно будет хранить в темноте, словно мешок картошки. Скажем, племянница пленного испанца. Или наследница, привычная к светской жизни. Да хотя бы шлюха!
– Ты – Женщина-загадка, – сказал Даргер. – Это испытанная временем и, как сказали бы некоторые, весьма завидная роль.
Так и получилось. Стоило Даргеру и Довеску покинуть «Мезон-фема» – точно в десять утра; это стало для них непреложным правилом, – они без всякого удивления увидели всех троих благотворителей, которые поджидали их, собравшись кучкой. Короткий обмен угрозами, гневное возмущение, и, возражая на каждом шагу, они привели незваных посетителей в свои апартаменты.
В ярко освещенную солнцем гостиную выходили двери трех спален. Номер выглядел весьма элегантно, и поэтому большие стопки черной бумаги, загораживавшие вход в комнату Тауни Петтикоутс, выглядели здесь совершенно неуместно.
Указав гостям на кресла, Даргер, с выражением решимости отчаяния, сказал:
– Чтобы внятно объяснить суть нашего предприятия, необходимо вернуться в прошлое за два поколения до того, как Сан-Франциско стал финансовым центром Северной Америки. Предусмотрительные вожди этого великого города-государства поставили себе целью создать новую экономику, основой которой будут недоступные для фальсификации банкноты, и наняли для этого знаменитейшего специалиста своей эпохи по бактериальной гравировке Финеаса Уипснейда Макгонигла.
– Весьма неестественное имя, – заметила, неодобрительно фыркнув, мадам-мэр Трежоли.
– Естественно, это было его
– Мы вас слушаем.
Даргер продолжил рассказ:
– Результат вам известен. Нортон вывел сто тридцать различных бактерий, среди естественных функций которых было нанесение множества слоев разноцветных чернил в виде изящных сложнейших арабесок, приводивших в отчаяние фальшивомонетчиков всех мастей. Благодаря этому и, конечно, безупречной монетарной политике, сан-францисский доллар сделался общей валютой сотни наций Северной Америки. Увы, во всей этой организации оказалось единственное слабое звено – сам Нортон.
Нортон тайно создал собственный печатный двор, где, используя эти самые бактерии, организовал массовый выпуск банкнот, которые не только были неотличимы от настоящих, но, собственно,
К сожалению, этот великий человек попытался недоплатить своему поставщику бумаги. Поднялся скандал, в результате которого власти Сан-Франциско арестовали его.
Пират Лафитт изящным движением поднял указательный палец.
– Откуда все это вам известно?
– Но ведь мы с коллегой журналисты, – сказал Даргер и, увидев, как изменилось выражение лиц слушателей, добавил, вскинув ладони: – Уверяю вас, мы не имеем отношения к скандально-разоблачительным изданиям! Как видно из истории человечества, коррупция – это необходимый элемент существования любой власти, а мы искренне и действенно поддерживаем власти. Нет, мы составляем биографии видных лиц, и комплиментарность этих биографий целиком и полностью определяется щедростью заказчиков. Народ интересуют рассказы о юных героях, спасающих из огня богатых наследниц, о котятах, проглоченных крокодилами, но чудесным образом прошедших живыми и невредимыми через пищеварительный тракт, и, конечно, позабытые истории о местных возмутителях спокойствия, о которых по прошествии времени можно говорить без страха.
– История Нортона как раз относится к последней категории, – добавил Довесок.
– Именно так. Мы обнаружили, что, по странной причуде сложнейших правил банковского регулирования Сан-Франциско, созданные Нортоном денежные запасы нельзя ни уничтожить, ни пустить в оборот как полноценные деньги. Поэтому, чтобы не допустить противозаконного использования банкнот, их подвергли другому биолитографическому процессу, в результате которого они оказались глубоко пропитаны черной краской такого хитрого состава, что обесцветить ее нельзя, не разрушив при этом саму бумагу.
И вот тут-то история приобретает особый интерес. Нортон, если вы помните, был несравненным мастером своего дела. И, естественно, отцы города стремились и дальше пользоваться его услугами. Поэтому, вместо того чтобы заточить его в обычную тюрьму, они превратили особняк в маленькую крепость, обнесли его стеной, оборудовали там лабораторию, завезли все необходимое и усадили его за работу.
Представьте себе, что чувствовал при этом Нортон! Еще вчера он был в шаге от возможности начать использовать огромное богатство, а сегодня стал практически рабом. Пока он успешно выполнял то, что от него требовали, его снабжали отличной пищей, винами, его даже время от времени посещала жена. Но при всей комфортабельности тюрьма оставалась тюрьмой, и он не мог ее покинуть. Однако же он был очень хитрым человеком и, хотя не имел возможности устроить побег, придумал возможность отомстить. Пусть его лишили возможности пользоваться своим богатством, но такая возможность будет у его потомков. Когда-нибудь происхождение черной бумаги будет забыто, и ее выставят на публичный аукцион, как это обычно бывает со всеми никому не нужными порождениями бюрократической машины. Его дети, или внуки, или прапраправнуки смогут купить их и, прибегнув к гениальному методу, специально изобретенному им, вновь сделать эту бумагу полноценными денежными средствами и разбогатеть при этом, как Крезы.