Майкл Смит – Голоса темной долины (страница 27)

Он не знал, что скажет, вернувшись к Селии. Прости. Это было бы неплохое начало, подумал он. Прощай. Он сказал, что собирается погрузить вещи и уехать, но ему не хотелось говорить это слово. Поставив грузовик на гравий, он вылез и прошел вокруг дома на задний двор, поставил ящик, взял алюминиевые кресла и попытался выправить вмятины от монтировки, но кресла были обезображены безвозвратно. Он сложил кирпичи обратно в круг, и все ждал, когда она покажется из дома или из сарая, ждал, что она позовет его по имени, но, может, ей уже хватило. Может, она больше никогда не произнесет его имени.

Он обошел дом, собрал москитные сетки, которые вырвал, поднял водосточную трубу, сбитую ударом ноги, собрал осколки керамических горшков и сложил в общую кучу, чтобы потом составить список того, что нужно купить.

Может, мне лучше пойти к ней самому, подумал он.

Он вошел в дом и ходил из комнаты в комнату, зовя ее. Ни ответа, ни шороха. Вышел обратно во двор – кругом тишина. Заглянул к ней в машину: ключи в замке зажигания, ее сигареты на щитке.

Колберн спустился по склону к границе кудзу за домом и позвал ее по имени, и его голос упал в долину, как потерянное перо с неба, столь же невесомый и ничтожный. Он позвал три, четыре, пять раз, и с каждым разом голос становился громче, и в нем зазвенела неопределенность. Не как первый раз, утвердительно. Селия! А вопросительно. Селия? Селия?

В сарае он нашел воткнутое в землю мачете. И снова повернулся лицом к солнцу, которое уже стояло низко над холмами и горело на сочной зеленой листве. Выкрикнул ее имя. Кричал, сжимая в руке мачете, но знал, что она не ответит, и вместо нее слышал голос: иди. Иди сюда.

Он знал только один путь в лес, по проходу, который сам прорубил. К роднику. Вломившись в лес, он пошел по своим следам. Звал ее, размахивая мачете, нырял под задушенные ветви и отпихивал лианы. Вправо, влево, вниз по склону, один раз упал и покатился по земле, уронив мачете, но торопливо встал, схватил его за рукоятку и шел дальше, пока не увидел черно-серые камни, обросшие мхом, и прозрачную воду, пробивающуюся между ними и текущую сквозь этот нижний мир. И ее туфли рядом с родником, и то место, где она сидела, но где ее больше не было.

Колберн остался в долине. Он рубил подлесок и удушающие его лианы, спускаясь все ниже, пересекая овраги и перешагивая через упавшие деревья, звал Селию, искал ее, потея от ужаса. Порой говорил сам с собой, пытаясь объяснить, почему ее туфли там, а самой ее нет. Она ведь не любит их надевать. Вышла из долины где-то с другой стороны, поймала попутку до города и теперь сидит в баре. Нога на ногу, как всегда. Щелкает «Зиппо», как всегда. Она устала от тебя и спряталась, вот и все.

Свет начал меркнуть.

Он рубил, кромсал, и когда его ногу опутала петля лианы, ударил по ней, словно это были руки, тянущиеся к нему из могилы, и попал по ботинку. Через мгновение он почувствовал влажное тепло. Бросив мачете, он стянул ботинок. Там была кровь, и она продолжала идти. Лианы висели над самой головой, и он раздвинул их в стороны. Солнце клонилось к горизонту, и он поднял мачете, надел ботинок и, задрав подол футболки, вытер лицо и шею, тяжело дыша и потея, со всех сторон окруженный удушающей чащей. В ноге пульсировала боль, в ботинке хлюпала кровь, кровь стекала по рукам, грудь вздымалась, а череп насквозь прожигал вопрос. Где же она?

Он посмотрел вверх на прорубленную кривую тропу. Снова позвал ее. День угасал, тени густели, и, перешагивая и обходя гнилые стволы, остовы животных и сброшенную змеиную кожу, он чуял сознание этого нижнего мира, как если бы спрятанное здесь было вовсе не мертвым, но очень даже живым. Застойный воздух казался горячим тяжелым дыханием, а вместо ожидаемой глухой тишины вокруг стоял смутный гул. Тихая однотонная песнь, которую пела сама земля. Он рубил, продирался, полз и остановился, когда снова смог встать. Поглядел по сторонам. Чувство направления ускользало, в лишенном теней мире скользили тени и звучал этот низкий гипнотический гул. Он вышел на прогалину между нескольких сосен, уронил мачете, натершее кровавую мозоль на большом пальце, и прислонился к дереву. Одежду и волосы покрывали колючки.

Потом рухнул на колени и принялся грести руками землю, словно пытаясь отыскать какой-то ответ, зарытый именно в этом месте. Сам не зная почему, он копал, пока руки не покрылись комками испачканной кровью земли. А потом упал и перекатился на спину. Сквозь лианы виднелось лавандовое небо.

Она в баре. Вставай и выбирайся отсюда.

Колберн вышел из леса как карикатура убийцы: мачете в руке, кровь на футболке и джинсах, кровь в ботинках, перепачканные лицо и шея. Из кошмара в реальность. Он проковылял через двор мимо сарая, сел в алюминиевое кресло и уронил мачете на землю. Холмы лежали в умирающем свете. Вдалеке кто-то завыл. Колберн всмотрелся в наступающую ночь и попытался представить себе смеющуюся Селию.

Мальчик прятался в заросшем лианами доме до темноты, дожидаясь покрова ночи, чтобы отправиться на поиски, и, когда стемнело, пошел в долину, иногда подсвечивая себе зажигалкой. Вспыхивающий и гаснущий одинокий язычок пламени. Желая оставаться незамеченным, он проходил немного, а потом садился и прислушивался к шорохам ночных животных вокруг. Мелких тварей, которые заставляли его вертеть головой и не давали заснуть, пока он искал крупную тварь на двух ногах. Сгорбленную несуразную тень.

Мальчик шел низинами, потом вынырнул из кудзу на обрыве, нырнул обратно и крадучись пробрался по канаве. Сел на землю, прислонившись спиной к упавшему дереву, откинув голову. Веки отяжелели, и он уже почти спал, когда услышал, как мужчина разговаривает сам с собой, и привстал.

Голос, казалось, слышался со всех сторон одновременно, и мальчик не мог определить направление. Непрерывный поток безумных слов в темноте, прерываемый только чмоканьем губ. Мальчик тихо встал на колени, тихо поднялся на ноги и вытянул голову вперед, как будто это могло как-то улучшить его ночное зрение. Голос двигался, потом он услышал, как мужчина споткнулся и упал. Короткое проклятие раздалось прямо перед мальчиком, он сделал шаг вперед, и мужчина, казалось, затих, лежа на земле. Мальчик сделал еще несколько шагов, но остановился, услышав, как мужчина зашевелился и снова заговорил, и различил его черный силуэт.

Мужчина продолжал говорить. Вопросы и ответы, повторяющиеся снова и снова по кругу, голос то повышался, возражая собственному вопросу, то звучал как лепет провинившегося ребенка. Он все говорил и брел через лес, и мальчик шел за ним, пока мужчина не подошел к гребню холма и не остановился. Быстрое движение и крохотный огонек спички. Мужчина посмотрел себе под ноги, задул спичку и вскарабкался на гребень. Встав наверху, он зажег еще одну спичку, отдал себе какой-то последний приказ и исчез внизу, в пещере.

Колберн просидел всю ночь, обратив лицо к долине, то задремывая, то просыпаясь. Когда начало всходить солнце, он встал из кресла. Рука болела от размахивания мачете, огрубевшие ладони исцарапаны. При первом же шаге рана на ноге напомнила о себе, и он поморщился и снова сел. Снял ботинок и оторвал от кожи носок, превратившийся в корку спекшейся крови.

Прохромав в дом, он зашел в ванную, разделся, включил душ и вошел в кабинку, смывая хлопья грязи и запекшейся крови. Раны на руках и ногах снова начали кровоточить. Он вышел из душа, сел на крышку унитаза, прижимая полотенце к разрезу на ноге, чтобы остановить кровь, и задумался, что делать дальше.

Он надел грязную футболку и джинсы, взял в руки ботинки и окровавленный носок, вышел из дома и сел в грузовик. Въехал в город, нарушив тишину раннего утра тарахтением дизельного двигателя. Запарковался за своим зданием, вошел внутрь и переоделся в чистые джинсы и футболку. Взял рулон марли, отрезал несколько полосок ткани от старой рубашки, обмотал вокруг костяшек пальцев и забинтовал марлей, потом проделал то же самое с ногой. Надел чистые носки, попытался смыть кровь с ботинка над раковиной, потом натянул его и заклеил разрез в вытертой коже несколькими полосками клейкой ленты. Его грязная одежда валялась комком на полу, и он поднял ее, вышел в переулок и бросил в мусорный бак.

Он подъехал к бару и дернул дверь, зная, что если она где-то здесь, то появится к обеду ради мальчика, и решил дождаться этого момента. Не буду рассказывать обо всей этой срани, что лезет мне в голову, просто скажу, что рад ее видеть, что никуда не уезжаю. Я жалкий сукин сын и никогда больше не откроюсь тебе с этой стороны. Плевать, что ты не рассказала о том, что мой отец приходил к твоей матери. Мне все равно. Это в прошлом. Он еще раз подергал дверь, как жертва какого-то неудачного розыгрыша, а потом вернулся к себе, сел на пол и стал смотреть на медленные тени людей, проходящих мимо по тротуару под ползущим вверх утренним солнцем. Усталый, с кругами под глазами, он начал клевать носом и в полусне увидел дом Селии и ее мать, изможденную женщину, как она стоит в своей спальне, глядя на фотографии, снятые со стены и сложенные в коробку, ища знакомые лица из прошлого, гадая, где они, сжимая длинный нож в руке с побелевшими костяшками, – тонкие ноги, ветхое сморщенное тело с дряблой землистой кожей, – голоса долины слились с ней, и беззвучно, как бесплотный дух, обитающий в тяжелом вязком воздухе, она подплыла по коридору к двери комнаты, где спали Колберн и Селия, недоумевая, кто лежит рядом с ее дочерью, и тут он вздрогнул и проснулся, тяжело дыша и выпучив глаза. Полный уверенности, что в доме кроме него еще кто-то или что-то есть, он ждал звука шагов или угрожающего голоса. Но вокруг был лишь бледный полуденный свет.