Майкл Смит – Голоса темной долины (страница 11)

Мальчик достал из кармана спички. Потом встал и подошел к кадиллаку. Ее одежда и подушка так и лежали на заднем сиденье. Он открыл багажник, и там лежала ее одежда. Ее кошелек. Он захлопнул крышку багажника.

Потом он огляделся вокруг. Посмотрел вниз, под откос, где мир исчезал под пологом кудзу. Потер руку и попытался ощутить ее рядом. Попытался припомнить, как еще совсем маленьким прижимался к ней по ночам. Иногда она клала на него руку. Иногда рассказывала сказку. Иногда у них над головой была крыша. Иногда она говорила ему, что все будет хорошо. Но все это было уже так давно, и остались лишь обрывки воспоминаний, как вспышки молнии, вырывающие из темноты что-то красивое лишь на мгновение. Он слышал, как она плакала, после того как они бросили маленького. По ночам. И по дороге в город и обратно. Когда думала, что никто не слышит. И он тоже плакал, лежа на заднем сиденье, притворяясь, что спит, после того как они сказали ему, что сделали, и поехали в дельту.

Он зарылся лицом в ладони и зажмурил глаза, и ритмичный рокот асфальта под колесами напоминал, что они уезжают все дальше и дальше и что он больше никогда не увидит маленького. Он плакал и едва не задохнулся, стараясь удержать это все внутри, зная, что мужчина остановит машину, чтобы выбить из него дурь.

Мальчик не знал, почему она не взяла с собой ничего из одежды. И почему не взяла его. Он вернулся к кучке палочек, чиркнул спичкой, зажег газету. Когда она загорелась, он стал дуть на пламя, и палочки загорелись, и он набросал сверху листьев и веток, и скоро перед ним горел костер. Он сел на землю рядом и насадил сосиску на острие проволочной вешалки. Готовил их одну за другой и медленно ел. Закончив, он лег на спину. Глядел на танец отблесков пламени на лианах над головой и гадал, что же мужчина сделал с ней.

Руки мужчины покрывали волдыри от укусов насекомых и царапины от ползания сквозь шипастые кусты и свирепые лианы кудзу, во рту постоянно стоял вкус кислятины, который сушил язык и заставлял не переставая отплевываться. Иногда он проводил в туннеле по несколько дней, не имея понятия, светло или темно снаружи. Спал, просыпался, засыпал снова, порой путая сон с явью.

Он редко ел. Редко спал. Превратился в лесную тварь, властелина этого скрытого под лианами царства. Постоянно рыскал вокруг в поисках новых тайн, новых ответов. Потому что верил, что нашел их. Вся жизнь до того момента, когда он услышал голос, – лишь зияющая бездна вопросов. Где взять еду, где нам спать, зачем я такой и что забросило меня в этот мир, чтобы потом растоптать. Эти вопросы изнуряли. Ломали, заставляли смириться и сдаться. И на черта мне были нужны эти проклятые зубы, думал он, когда выпадал очередной гнилой корень. И на черта мне был нужен этот проклятый ночлег, думал он, засыпая, прислонившись спиной к кирпичной стене. И на черта мне вообще был кто-то нужен, думал он, вспоминая, сколько раз женщина заявляла, что с нее хватит этого дерьма, и исчезала на пару дней, только чтобы вернуться снова. А потом мальчик. Господи, мальчик, который плакал и хотел есть, и надо было решать, кому что достанется, и мальчик ел первым, а потом она, а потом уже он. Но мальчик подрос, и научился ходить, и стал приносить хоть какую-то пользу. С каждым годом чуть больше. Они с женщиной мотались по городкам, и ее с мальцом жалели и подавали больше еды у задних дверей ресторанов, а иногда пускали бесплатно переночевать в мотель, а потом мальчик еще подрос и уже не жалобил так, как раньше. Они втроем скитались в мире, где говорили без слов, на языке, состоящем из хмыкания, тычков и жестов. Они скрывались от чужих глаз в тени переулков, на заброшенных складах, в лесах. А потом родился еще один. Господи, еще один. Но он избавился от маленького, избавился от него и наслаждался уверенностью, что теперь волен сходить с ума сколько влезет. Голос дружески успокаивал и наставлял. Ты там, где и должен быть. Это наша с тобой долина, делай вот это, делай вот так. Ответы не заставляли себя ждать, и мужчина черпал утешение в покое, приходящем с осознанием, что у тебя есть цель. Когда ты знаешь, что можешь влиять на этот мир.

Мужчина стоял на краю провала. Зажигал спички и бросал в пропасть, слушая стон и вторя ему. Он сделал шаг, чтобы обойти провал и пройти по туннелю дальше, но земля подалась и обрушилась, рассыпаясь комьями. Опора ушла из-под ног, и мужчина раскинул руки, судорожно цепляясь, скребя по земле, пока рука не нащупала толстый корень, за который он успел ухватиться, уже падая.

Он повис, держась за корень, – одна рука, плечо и голова над краем, тело раскачивается на весу. Шуршание осыпающейся земли терялось где-то в провале. Крякнув от напряжения, он испустил вой ужаса, отозвавшийся эхом во тьме, окружавшей со всех сторон. Он понимал, что сил мало, что долго так не продержаться, и, раскачавшись, забросил наверх вторую руку и ухватился ей за корень, суча ногами в поисках опоры. Но внизу была только пустота, и он подтягивался на руках из последних сил, пока плечи и грудь не перевалились через край провала, потом живот, и он замер, чтобы перевести дух и забросить на край ногу. Внезапно корень подался под его весом, и мужчина успел осознать, что погиб, но корень выдержал. И он начал карабкаться снова, боясь, что корень вот-вот оторвется, но выбора не было, и, преодолевая боль в руках и плечах, снова вылез на край, забросил ногу, а потом уперся в землю коленом и, почувствовав, что спасен, упал набок и откатился подальше от провала.

Он лежал, сложив руки на тяжело вздымающейся груди, чувствуя стук сердца, не веря, что все еще жив. Мужчина боялся, что пол обрушится снова, боялся, что из бездны протянутся адские лапы и утащат его к себе. Теперь он не доверял обретенному во тьме покою и начал подозревать, что здесь кроется обман. Ловушка. А потом накатило изнеможение. Тело не хотело шевелиться, а разум не хотел его понуждать. Мышцы расслабились, он словно слился с землей. Что еще тебе надо, подумал он. Потом сел. Он вернулся ко входу и, цепляясь за лианы, выкарабкался наружу, на свет и, отирая с лица грязь и пот ужаса, впервые услышал голоса близнецов.

Селия стояла у плиты. На чугунной сковороде скворчал бекон, рядом на тарелке лежали нарезанные зеленые томаты. Она выложила хрустящий бекон на бумажное полотенце, обмакнула кружочки томата в молоко, потом в муку и отправила на сковороду, в горячий беконный жир, подняв облако дыма. Под шипение сковороды она слушала Колберна, который расхаживал по дому и перечислял, что нужно поправить. Провисший потолочный плинтус в коридоре. Облупившаяся краска на потолке гостиной. Все окна надо отчистить и зашпаклевать заново. На лестнице разболтались балясины перил. Пол надо выровнять. Весь дом пора красить. Она сказала ему, что он может приступить в любое время, но все старые дома такие. По крайней мере, мой.

Она перевернула томаты и стала ждать новых предложений. Но он молчал. Она переложила томаты со сковородки на тарелку с беконом, покрутила над головой кухонным полотенцем, чтобы разогнать дым, выключила радио и вышла в коридор.

Колберн задумчиво стоял перед открытым сундуком в комнате матери, клочок бумаги в каждой руке.

– Что это? – спросил он.

– Записки, – ответила она. – Моя мать записывала всякое.

– Они все разорваны.

– Я в курсе.

Она подошла, отобрала у него бумажки, бросила в сундук и захлопнула крышку.

– Пойдем, завтрак готов.

Он, словно не слыша, шагнул к книжной полке и провел пальцем по корешкам.

– Чего тут только нет, – он ткнул пальцем в книги по астрологии, оккультизму, черной магии, восточным религиям, вуду, жития святых.

– Она много чем интересовалась.

– На все вкусы.

– Она была не такая.

– А какая?

– Она верила.

– Во что же?

– Может быть, в то, что все возможно? Что, возможно, есть такие вещи, которых мы не видим и о которых даже не подозреваем. Которые направляют и соединяют нас. Спасают.

Колберн пересек комнату и встал у окна.

– А эта долина? – сказал он.

– Что долина?

– Ты сказала, что о ней говорят всякое.

– Некоторые, да. Истории о голосах.

– Голосах?

– Голоса, пение, что-то такое здесь слышат. Обычно это говорят те, кто жил здесь, рядом с долиной.

– А твоя мать тоже их слышала?

Она чуть не сказала да.

– Не знаю. Ее надо было спрашивать. Пойдем, есть хочется.

Она взяла его за руку и потащила за собой из комнаты, в коридор и дальше, на кухню. Там они сели на стулья с высокими спинками к столу на двоих.

– Когда-то там внизу был ручей, – сказала она. – Извилистый, по самому низу. Мы в детстве забирались туда, в чащу, и каждый пытался напугать других до чертиков. Там, под лианами, можно лазать, если знаешь места. Тогда мы его и нашли. Я тебе покажу.

– Я туда не полезу.

– Почему это? Боишься?

– Я уже взрослый.

– Это одно и то же.

От улыбки веснушки у нее на щеках и носу стали заметнее. Она отхлебнула кофе.

– Это еще не все, – продолжила она.

– А что еще?

– Там пропадали собаки. Не какая-нибудь старая приблудная собака, которая вдруг появилась откуда-то и пропала, а собаки из города. Что-то манило их сюда, и они нюхали землю у кромки кудзу, а потом заходили в заросли – и с концами. Мы с друзьями иногда сидели во дворе, пили пиво и смотрели. Вдруг на дороге появляется собака и ныряет прямо туда, будто ее кто-то зовет. И обратно уже не выходит. Раза три или четыре видела такое своими глазами точно.